Чтение онлайн

Самгин давно уже не видел Брагина таким самодовольным, причесанным и блестящим.

– Я зашел предупредить вас, - вам бы следовало уехать из Москвы. Это между нами, я не хочу тревожить Варвару Кирилловну, но - в некоторых кругах вы пользуетесь репутацией...

Он замолчал, ожидая, что Самгин спросит его о чем-то; но Клим, раскуривая папиросу, не спрашивал. Тогда Брагин продолжал, еще более тихо:

– Депсамес - не ошибается: социалисты сыграли в руку крайним правым это факт! Депсамес кричал в столовой:

– Ну, так это будет - на одной ноге новый сапог, на другой - старый лапоть...

– Вы не можете себе представить, какое настроение создалось в Москве, - шептал Брагин.
– Москва и баррикады... это хоть кого возмутит! Даже простой народ - например, извозчики...

– Я - понимаю, - сказал Самгин, улыбаясь.
– Баррикады должны особенно возмущать извозчиков...

– Нет, отнеситесь серьезно, - просил тот, раскачиваясь на ногах. Люди, которые знают вас, например Ряхин, Тагильский, Прейс, особенно Стратонов, - очень сильная личность!
– и - поверьте - с большим будущим, политик...

– От них надобно прятаться?
– спросил Клим, глядя в глупое и вдруг покрасневшее лицо Брагина, - вздернув плечи, Брагин обиженно и погромче сказал:

– Я счел моим долгом, по симпатии, по уважению...

– Искренно благодарю вас, - торопливо проговорил Самгин, пожимая его руку, а Брагин, схватив его ладонь двумя руками и сильно встряхивая все три, взволнованно шептал:

– Вы представить не можете, как трудно в наши дни жить человеку, который всем хочет только добра... Поверьте, - добавил он еще тише, - они догадываются о вашем значении...

Кивая маленькой головкой ужа, он выскользнул в столовую, а Самгин, глядя в его длинную, гибкую спину, подумал:

"Не знает, с кем идти, кому служить".

Это напомнило Макарова и неприятную беседу с ним. В столовой мягко смеялся Депсамес, а Варвара с увлечением повторяла:

– Это удивительно верно, совершенно верно! Самгин посмотрел в окно - в небе, проломленном колокольнями церквей, пылало зарево заката и неистово метались птицы, вышивая черным по красному запутанный узор. Самгин, глядя на птиц, пытался составить из их суеты слова неоспоримых фраз. Улицу перешла Варвара под руку с Брагиным, сзади шагал странный еврей.

Когда стемнело, явился Алексей Гогин, в полушубке и валенках; расстегивая полушубок, он проворчал:

– Какая антипатичная прислуга у вас, глазки - точно у филера.

Простуженно кашляя, он сел к столу и спросил:

– Нет ли водки?

А выпив рюмку, круто посолил кусок хлеба и налил еще.

"Как в трактире", - отметил Самгин. Пережевывая хлеб, Гогин заговорил:

– Просим вас, батенька, съездить в Русьгород и получить деньги там, с одной тети, - к слову скажу: замечательная тетя! Редкой красоты, да и не глупа. Деньги лежат в депозите суда, и есть тут какая-то юридическая канитель. Можете?

– А - подробнее?
– спросил Самгин; Алексей развел руками:

– Подробнее - ничего не знаю. Фамилия дамы - Зотова, вот ее адрес. Она, кажется, родня или приятельница Степана Кутузова.

"Хороший случай уехать отсюда, - подумал Самгин.
– И пусть это будет последнее поручение".

– Правда, что когда на вас хулиганы напали - Любаша ухлопала одного? спросил Гогин, когда Клим сказал ему, что едет.

Было неприятно вспомнить о нападении.

– Да, она стреляла, - сухо ответил Самгин.

– Убила?

– Он встал и пошел. А я забыл взять револьвер. Сказав это, Самгин вспомнил, что револьвер у него был взят Яковом, и рассердился на себя: зачем сказал?

– Ну, вот и поплатились за это, - равнодушно выговорил Гогин.
– Любаша - у нас, и в полном расстройстве чувств, - устало продолжал он.
– У нее рука переломлена, и вообще она помята. Пришла к нам ночью, совершенно угнетенная своим подвигом, и до сей поры городит чепуху о праве убивать сознательных и бессознательных. Выходит так, что ее, Любашу, убить можно, она - действует сознательно, - сама же она, как таковая, не имеет права убивать нападающую сволочь. Хороший она товарищ, ценный работник, но не может изжить народнической закваски, христианских чувств. Она там с моей сестрицей такие диспуты ведет, - беги вон! Вообще - балаган, как говорит Кутузов.

Он встал, подошел к зеркалу, высунув язык, посмотрел на него и проворчал:

– Заболеваю, чорт возьми! Температура, башка трещит. Вдруг свалюсь, а?

Он снова подошел к столу, выпил еще рюмку водки и стал застегивать крючки полушубка. Клим спросил:

– Что же теперь будет делать партия?

– То же самое, конечно, - удивленно сказал Гогин.
– Московское выступление рабочих показало, что мелкий обыватель идет за силой, - как и следовало ожидать. Пролетариат должен готовиться к новому восстанию. Нужно вооружаться, усилить пропаганду в войсках. Нужны деньги и - оружие, оружие!

Он стал перечислять боевые выступления рабочих в провинции, факты террора, схватки с черной сотней, взрывы аграрного движения; он говорил обо всем этом, как бы напоминая себе самому, и тихонько постукивал кулаком по столу, ставя точки. Самгин хотел спросить: к чему приведет все это? Но вдруг с полной ясностью почувствовал, что спросил бы равнодушно, только по обязанности здравомыслящего человека. Каких-либо иных оснований для этого вопроса он не находил в себе.

– По форме это, если хотите, - немножко анархия, а по существу воспитание революционеров, что и требуется. Денег надобно, денег на оружие, вот что, - повторил он, вздыхая, и ушел, а Самгин, проводив его, начал шагать по комнате, посматривая в окна, спрашивая себя:

"Неужели Гогиными, Кутузовыми двигает только власть заученной ими теории? Нет, волей их владеет нечто - явно противоречащее их убеждению в непоколебимости классовой психики. Рабочих - можно понять, Кутузовы непонятны..."

Фонарь напротив починили, он горел ярко, освещая дом, знакомый до мельчайшей трещины в штукатурке фасада.

"В таких домах живут миллионы людей, готовых подчиниться всякой силе. Этим исчерпывается вся их ценность..."

Через день он снова попал в полосу- необыкновенных событий. Началось с того, что ночью в вагоне он сильнейшим толчком был сброшен с дивана, а когда ошеломленно вскочил на ноги, кто-то хрипло закричал в лицо ему:

– Что? Крушение?
– и, толчком плеча снова опрокинув его на диван, заорал:

– Спички... чорт! Эй, вы, кто тут? Спички! Вагон встряхивало, качало, шипел паровоз, кричали люди; невидимый в темноте сосед Клима сорвал занавеску с окна, обнажив светлоголубой квадрат неба и две звезды на нем; Самгин зажег спичку и увидел пред собою широкую спину, мясистую шею, жирный затылок;

обладатель этих достоинств, прижав лоб свой к стеклу, говорил вызывающим тоном:

– Ну, что же? Стоим у семафора. Ну? Дверь купе открылась, кондуктор осветил его фонарем, спрашивая: