Чтение онлайн

Самгин видел, что в темноте по мостовой медленно двигаются два чудовища кубической формы, их окружало разорванное кольцо вооруженных людей, колебались штыки, прокалывая, распарывая тьму.

"Броневики", - тотчас сообразил он.
– Броневики едут, - полным голосом сказал он, согретый странной радостью.

– Ты думаешь - будут стрелять?
– сонно пробормотал Дронов.
– Не будут, надоело...

Броневики проехали. Дронов расплылся в кресле и бормотал:

– Ничего не будет. Дали Дронову Ивану по морде, и - кончено!

Самгин посмотрел на него, подумал:

"Сопьется".

Сходил в спальню, принес подушку и, бросив ее на диван, сказал:

– Ляг.

– Можно. Это - можно.

Он встал, шагнул к дивану, вытянув руки вперед, как слепой, бросился на него, точно в воду, лег и забормотал:

Вырыта заступом яма глубокая...

Жизнь... бестолковая, жизнь одинокая...

Самгин, чьи стихи?

– Никитина.

– Чорт. Ты - всё знаешь. Всё.

Он заснул. Клим Иванович Самгин тоже чувствовал себя охмелевшим от сытости и вина, от событий. Закурил, постоял у окна, глядя вниз, в темноту, там, быстро и бесшумно, как рыбы, плавали грубо оформленные фигуры людей, заметные только потому, что они были темнее темноты.

"Итак - революция. Вторая на моем веку".

Он решил, что завтра, с утра, пойдет смотреть на революцию и определит свое место в ней.

Утром, сварив кофе, истребили остатки пищи и вышли на улицу. Было холодно, суетился ветер, разбрасывая мелкий, сухой снег, суетился порывисто минуту, две, подует и замрет, как будто понимай, что уже опоздал сеять снег.

Самгин шагал впереди Дронова, внимательно оглядываясь, стараясь уловить что-то необычное, но как будто уже знакомое. Дронов подсказал:

– Замечаешь, как обеднел город?

– Да, - согласился Самгин и вспомнил: вот так же было в Москве осенью пятого года, исчезли чиновники, извозчики, гимназисты, полицейские, исчезли солидные, прилично одетые люди, улицы засорились серым народом, но там трудно было понять, куда он шагает по кривым улицам, а здесь вполне очевидно, что большинство идет в одном направлении, идет поспешно и уверенно. Спешат темнолицые рабочие, безоружные солдаты, какие-то растрепанные женщины, - люди, одетые почище, идут не так быстро, нередко проходят маленькие отряды солдат с ружьями, но без офицеров, тяжело двигаются грузовые автомобили, наполненные солдатами и рабочими. Мелькают красные банты на груди, повязки на рукавах.

– Эй, эй - Князев, - закричал Дронов и побежал вслед велосипедисту, с большой бородой, которую он вез на левом плече. Самгин минуту подождал Ивана и пошел дальше...

Проехал воз, огромный, хитро нагруженный венскими стульями, связанные соломой, они возвышались почти до вторых этажей, толстая рыжая лошадь и краснорожий ломовой извозчик, в сравнении с величиной воза, были смешно маленькими, рядом с извозчиком шагал студент в расстегнутом пальто, в фуражке на затылке, размахивая руками, он кричит:

– Ты - подумай: народ...

– Мы на свой пай думаем, - басом, как дьякон, гудит извозчик.
– Ты с хозяином моим потолкуй, он тебе все загадки разгадает. Он те и про народ наврет.

Ломовой счастливо захохотал, Клим Иванович пошел тише, желая послушать, что еще скажет извозчик. Но на панели пред витриной оружия стояло человек десять, из магазина вышел коренастый человек, с бритым лицом под бобровой шапкой, в пальто с обшлагами из меха, взмахнул рукой и, громко сказав: "В дантиста!"-выстрелил. В проходе во двор на белой эмалированной вывески исчезла буква а, стрелок, самодовольно улыбаясь, взглянул на публику, кто-то одобрил его:

– Метко!

А усатый человек в толстой замасленной куртке, протянув руку, попросил:

– Позвольте взглянуть!

Взглянул, определил: "Кольт!" - и, сунув оружие в карман куртки, пошел прочь.

– К-куда?
– взревел стрелок, собираясь бежать за похитителем, но пред ним встали двое, один - лицом, другой спиною к нему.

– Вы - видели?
– сердито спросил он.

– Зачем вам игрушка эта?
– миролюбиво ответил ему молодой парень, а тот, который стоял спиной, крикнул:

– Гордеев, вернись! И обратился к стрелку:

– Вы, барин, идите-ка своей дорогой, вам тут делать нечего. А вы что?
– спросил он Самгина, измеряя его взглядом голубоватых глаз.
– Магазин не торгует, уходите.

Самгин покорно и охотно пошел прочь, его тотчас же догнал стрелок, говоря:

– Ничего не понимаю! Кто такие? Чорт их знает! Переходя на другую сторону улицы, он оглянулся, к магазину подъехал грузовик, люди, стоявшие у витрины, выносили из магазина ящики.

– Грабеж среди белого дня, - бормотал стрелок, Самгин промолчал, он не нуждался в собеседнике. Собеседник понял это и, дойдя до поворота в другую улицу, насмешливо выговорил:

– Вы, кажется, тоже... что-то такое...

После чего скрылся за углом.

Ближе к Таврическому саду люди шли негустой, но почти сплошной толпою, на Литейном, где-то около моста, а может быть, за мостом, на Выборгской, немножко похлопали выстрелы из ружей, догорал окружный суд, от него остались только стены, но в их огромной коробке все еще жадно хрустел огонь, догрызая дерево, изредка в огне что-то тяжело вздыхало, и тогда от него отрывались стайки мелких огоньков, они трепетно вылетали на воздух, точно бабочки или цветы, и быстро превращались в темносерый бумажный пепел. Против пожарища на панели собралось человек полсотни, почти все пожилые, много стариков, любуясь игрой огня, они беседовали равнодушно, как привычные зрители, которых уж ничем не удивишь.

– Воры подожгли.

– Ну конечно.

– И Литовский замок - они.

– А - кто же! И полицейские участки - их дело!

– Политические тоже, наверно, руку приложили...

– У тех заноза - жандармы.

– Департамент полиции...

– Не подожгли его.

– Подожгут.

Самгин свернул на Сергиевскую, пошел тише. Здесь, на этой улице, еще недавно, контуженые, раненые солдаты учили новобранцев, кричали:

"Смирно!"

Вдоль решетки Таврического сада шла группа людей, десятка два, в центре, под конвоем трех солдат, шагали двое: один без шапки, высокий, высоколобый, лысый, с широкой бородой медного блеска, борода встрепана, широкое лицо измазано кровью, глаза полуприкрыты, шел он, согнув шею, а рядом с ним прихрамывал, качался тоже очень рослый, в шапке, надвинутой на брови, в черном полушубке и валенках. Люди шли молча, серьезные, точно как на похоронах, а сзади, как бы конвоируя всех, подпрыгивая, мелко шагал человечек с двустволкой на плече, в потертом драповом пальто, туго подпоясанный красным кушаком, под финской шапкой пряталось маленькое глазастое личико, стиснутое темной рамкой бородки, негустой, но аккуратной. Самгин спросил: кого арестовали и за что?

– Который повыше - жандарм, второй - неизвестный. А забрали их - за стрельбу в народ, - громко, приятным голосом сказал человечек и, примеряя свой шаг к шагу Самгина, добавил вразумительно: - Манера эта - в своих людей стрелять -теперь отменяется даже для войска.

– Куда же их ведут?

– В Государственную думу, на расчет. Конечно, знаете, что государь император пожаловал Думе власть для установления порядка, вот, значит, к ней и стекается... все хорошее-плохое, как я понимаю.