Чтение онлайн

"У нас, говорит, не лавочка, мы хлебом не торгуем".
– "Ну, дайте даром, бога ради. Хоть мешок ржаной муки..." - "Что вы, говорит, женщины, мы, говорит, сами живем милостыней мирской". Вот - сволочь! А у них склады! Понимаете? Склады. Сахар, мука, греча, картошка, масло подсолнечно и конопляно, рыба сушена - воза!.. Богу служат, а?

Его поддержали угрюмые голоса:

– Да-а, все богу служат, а человеку - никто!

– Ну, человеку-то мы служим, работаем...

– Путилов - человек все-таки.

– Парвиайнен...

– Много их...

– Народу - никто не служит, вот что!
– громко сказала высокая, тощая женщина в мужском пальто.
– Никто, кроме есеровской партии.

– А - большевики?

– Они сами - рабочие, большевики-то.

– Много ли их?

– Мальчишки, мелочь...

– Мелкое-то бывает крепко: перец, порох...

– Глядите - еще арестованных везут.

Когда арестованные, генерал и двое штатских, поднялись на ступени крыльца и следом за ними волною хлынули во дворец люди, - озябший Самгин отдал себя во власть толпы, тотчас же был втиснут в двери дворца, отброшен в сторону и ударил коленом в спину солдата, - солдат, сидя на полу, держал между ног пулемет и ковырял его каким-то инструментом.

– Простите, - сказал Самгин.

– Ничего, ничего-действуй!
– откликнулся солдат, не оглядываясь. Тесновато, брат, - бормотал он, скрежеща по железу сталью.
– Ничего, последние деньки теснимся...

Пол вокруг солдата был завален пулеметами, лентами к ним, коробками лент, ранцами, винтовками, связками амуниции, мешками, в которых спрятано что-то похожее на булыжники или арбузы. Среди этого хаоса вещей и на нем спали, скорчившись, солдаты, человек десять.

– Викентьев!
– бормотал солдат, не переставая ковырять пулемет и толкая ногою в плечо спящего, - проснись, дьявол! Эй, где ключик?

Подошел рабочий в рыжем жилете поверх черной суконной рубахи, угловатый, с провалившимися глазами на закопченном лице, закашлялся, посмотрел, куда плюнуть, не найдя места, проглотил мокроту и сказал хрипло, негромко:

– Савёл, дай, брат, буханочку! Депутатам...

– Нет, не имею права, - сказал солдат, не взглянув на него.

– Чудак, депутатам фабрик, рабочим...

– Не имею...

Но тут реставратор пулемета что-то нашел и обрадовался:

– Ага, собачка? Так-так-так...

Он встал на колени, поднял круглое, веселое сероглазое лицо, украшенное редко рассеянным по щекам золотистым волосом, и - разрешил:

– Бери одну.

– А-две?

– А - вот?..

Он поднял длинную руку, на конце ее - большой, черный, масляный кулак. Рабочий развязал мешок, вынул буханку хлеба, сунул ее под мышку и сказал:

– Спрятать бы, завидовать будут.

– А требуешь - две! Держи газету, заверни... Клим Иванович Самгин поставил себя в непрерывный поток людей, втекавший в двери, и быстро поплыл вместе с ним внутрь дворца, в гулкий шум сотен голосов, двигался и ловил глазами наиболее приметные фигуры, лица, наиболее интересные слова. Он попал в какой-то бесконечный коридор, который, должно быть, разрезал весь корпус Думы. Здесь было свободней, и чем дальше, тем все более свободно, по обе стороны коридора непрерывно хлопали двери, как бы выкусывая людей, одного за другим. Было как-то странно, что этот коридор оканчивался изящно обставленным рестораном, в нем собралось десятка три угрюмых, унылых, сердитых и среди них один веселый - Стратонов, в каком-то очень домашнем, помятом костюме, в мягких сапогах.

– О-о, здравствуйте!
– сказал он Самгину, размахнув руками, точно желая обнять.

Самгин, отступя на шаг, поймал его руку, пожал ее, слушая оживленный, вполголоса, говорок Стратонова'

– А меня, батенька, привезли на грузовике, да-да! Арестовали, чорт возьми! Я говорю: "Послушайте, это... это нарушение закона, я, депутат, неприкосновенен". Какой-то студентик, мозгляк, засмеялся: "А вот мы, говорит, прикасаемся!" Не без юмора сказал, а? С ним - матрос, эдакая, знаете, морда: "Неприкосновенный?
– кричит.
– А наши депутаты, которых в каторгу закатали, - прикосновенны?" Ну, что ему ответишь? Он же - мужик, он ничего не понимает...

– Подошел солидный, тепло одетый, гладко причесанный и чрезвычайно, до блеска вымытый, даже полинявший человек с бесцветным и как будто стертым лицом, раздувая ноздри маленького носа, лениво двигая сизыми губами, он спросил мягким голосом:

– Что на улицах? Войска - идут?

– Нет, никаких войск!
– крикнул маленький, позванивая чайной ложкой в пустом стакане.
– Предали войска. Как вы не понимаете!

– Не верю!
– сказал Стратонов, улыбаясь.
– Не могу верить.

– Заставят...
– [сказал] солидный, пожав толстыми плечами.

– Солдаты революции не делают.

– Нет армии! Я был на фронте... Армии нет!

– Вы - верите?
– спросил Стратонов. Самгин оглянулся и сказал:

– Хлеба нет. Дайте хлеб - будет армия. Он тотчас же догадался, что ему не следовало говорить так, и неопределенно добавил:

– И все вообще... найдет свой естественный путь.

– Пулеметов надо, пулеметов, а не хлеба!
– негромко, но четко сказал изящно одетый человек. Вошел еще кто-то и - утешил:

– Пулеметы - действуют! В Адмиралтействе какой-то генерал организовал сопротивление. Полиция и жандармы стреляют с крыш.

Откуда-то из угла бесшумно явился старичок, которого Самгин изредка встречал у Елены, но почему-то нетвердо помнил его фамилию: Лосев, Бросов, Барсов? Постучав набалдашником палки по столу, старичок обратил внимание на себя и поучительно сказал:

– Господа! Разрешите напомнить, что сегодня выражения наших личных симпатий и взглядов требуют особенно осторожной формы...
– Он замолчал, постукал в пол резиновым наконечником палки и печально качнул седой головой.
– Если мы не желаем, чтоб наше личное отразилось на оценке врагами программы партии нашей, на злостном искажении ее благородной, русской национальной цели. Я, разумеется, не советую "с волками жить - по-волчьи выть", как советует старинная и политически мудрая пословица. Но вы знаете, что изменить тон еще не значит изменить смысл и что отступление на словах не всегда вредит успехам дела.

Самгин, не желая дальнейшего общения со Стратоновым, быстро из буфета, недовольный собою, намереваясь идти домой и там обдумать все, что видел, слышал.

По коридору шел Дронов в расстегнутом пальто, сунув шапку в карман, размахивая руками.

– Подожди, куда ты?
– остановил он Самгина и тотчас начал: - Власть взял на себя Временный комитет Думы, и образовался - как в пятом году Совет рабочих депутатов. Это - что же будет: двоевластие?
– спросил он, пытаясь остановить на лице Самгина дрожащие глаза.

Самгин внушительно ответил:

– С какой стати? У Совета рабочих - свои профессиональные интересы...