Чтение онлайн

– К добру эта привычка не приведет меня. Я уже человек скомпрометированный, - высказал несколько неосторожных замечаний по поводу намерения Столыпина арестовать рабочих - депутатов Думы. В нашем министерстве искали, как бы придать беззаконию окраску законности. Получил внушение с предупреждением.

Тагильский остановился, вынул папиросу, замолчал, разминая ее пальцами.

"Видимо - ему что-то нужно от меня, иначе - зачем бы он откровенничал?" - подумал Самгин, подавая ему спички.

Тагильский, кивнув головой, взял спички, папироса - сломалась, он сунул ее в пепельницу, а спички - в карман себе и продолжал:

– Послан сюда для испытания трезвости ума и благонамеренности поведения. Но, кажется, не оправдал надежд. Впрочем, я об этом уже говорил.

Присев к столу, снова помолчал, закурил не торопясь.

– Думаю - подать в отставку. К вам, адвокатам, не пойду, - неуютно будет мне в сонме... профессиональных либералов, - пардон! Предпочитаю частную службу.

В промышленности. Где-нибудь на Урале или за Уралом. Вы на Урале бывали?

– Нет.

– Эх, - вздохнул Тагильский и стал рассказывать о красотах Урала даже с некоторым жаром. Нечто поддразнивающее исчезло в его словах и в тоне, но Самгин настороженно ожидал, что оно снова явится. Гость раздражал и утомлял обилием слов. Все, что он говорил, воспринималось хозяином как фальшивое и как предисловие к чему-то более важному. Вдруг встал вопрос:

"А - как бы я вел себя на его месте?"

Вопрос был неприятен так же, как неожидан, и Самгин тотчас погасил его, строго сказав себе:

"Между нами нет ничего общего".

А Тагильский, покуривая, дирижируя папиросой, разрисовывая воздух голубыми узорами дыма, говорил:

– Коренной сибиряк более примитивен, более серьезно и успешно занят делом самоутверждения в жизни. Толстовцы и всякие кающиеся и вообще болтуны там - не водятся. Там понимают, что ежели основной закон бытия - борьба, так всякое я имеет право на бесстыдство и жестокость.

– Гм, - произнес Самгин.

– Да, да, понимают!

Теперь, когда Тагильский перешел от пейзажа к жанру, внимание к его словам заострилось еще более и оно уже ставило пред собою определенную цель: оспорить сходство мысли, найти и утвердить различие.

– "Во гресех роди мя мати моя", с нее и взыскивайте, - а я обязан грешить, - слышал он.
– А здесь вот вчера Аркашка Пыльников...

– Он еще здесь?

– Да. Он прибыл сюда не столько для просвещения умов, как на свадьбу сестры своей, курсисточки, она вышла замуж за сына первейшего здешнего богача Едокова, Ездокова...

– Извекова, - поправил Самгин.

– Пусть будет так, если это еще хуже, - сказал Тагильский.
– Так вот Аркашка, после свадебного пира, открывал сердце свое пред полупьяным купечеством, развивая пред Разуваевыми тему будущей лекции своей:

"Религия как регулятор поведения". Перечислил, по докладу Мережковского в "Религиозно-философском собрании", все грехи Толстого против религии, науки, искусства, напомнил его заявление Льва, чтоб "затянули на старом горле его намыленную петлю", и объяснил все это болезнью совести. Совесть. Затем выразил пламенное убеждение, что Русь неизбежно придет к теократической организации государства, и вообще наболтал чорт знает чего.

Он встал, чтоб сунуть окурок в пепельницу, и опрокинул ее.

"Пьян", - решил Самгин.

– Однако купцы слушали его, точно он им рассказывал об операциях министерства финансов. Конечно, удивление невежд - стоит дешево, но интеллигенция-то как испугалась, Самгин, а?
– спросил он, раздвинув рот, обнажив желтые зубы.
– Я не про Аркашку, он -дурак, дураки ничего не боятся, это по сказкам известно. Я вообще про интеллигентов. Испугались. Литераторы как завыли, а?

Вынув часы из кармана жилета, глядя на циферблат, он продолжал лениво:

– Достоевский считал характернейшей особенностью интеллигенции - и Толстого - неистовую, исступленную прямолинейность грузного, тяжелого русского ума. Чепуха. Где она - прямолинейность? Там, где она есть, ее можно объяснить именно страхом. Испугались и - бегут прямо, "куда глаза глядят". Вот и все.

Он встал, покачнулся.

– Ну, я наговорил... достаточно. На полгода, а?
– спросил он, громко хлопнув крышкой часов.
– Слушатель вы... идеальный! Это вы - прячетесь в молчании или - это от презрения?

– Вы интересно говорили,-ответил Самгин, Тагильский подошел вплоть к нему и сказал нечто неожиданное:

– Возможно, что я более, чем другие подобные, актер для себя, другие, и в их числе Гоголи, Достоевские, Толстые.

Он снова показал желтые зубы.

– Это - плохо, я знаю. Плохо, когда человек во что бы то ни стало хочет нравиться сам себе, потому что встревожен вопросом: не дурак ли он? И догадывается, что ведь если не дурак, тогда эта игра с самим собой, для себя самого, может сделать человека еще хуже, чем он есть. Понимаете, какая штука?

– Не совсем, - сказал Самгин. Тагильский махнул рукой:

– Не верю. Понимаете. Приезжайте в Петербург. Серьезно советую. Здесь - дико. Завтра уезжаю...

Он оставил Самгина в состоянии неиспытанно тяжелой усталости, измученным напряжением, в котором держал его Тагильский. Он свалился на диван, закрыл глаза и некоторое время, не думая ни о чем, вслушивался в смысл неожиданных слов - "актер для себя", "игра с самим собой". Затем, постепенно и быстро восстановляя в памяти все сказанное Тагильским за три визита, Самгин попробовал успокоить себя:

"Это - верно: он - актер. Для себя? Конечно - нет, он актер для меня, для игры со мной. И вообще - со всяким, с кем эта игра интересна. Почему она интересна со мной?"

Пред ним почти физически ощутимо колебалась кругленькая, плотная фигурка, розовые кисти коротеньких рук, ласковое поглаживание лица ладонями, а лицо - некрасиво, туго наполненное жиром, неподвижное. И неприличные, красненькие глазки пьяницы.

"Фигура и лицо комика, но ничего смешного в нем не чувствуется. Он злой и не скрывает этого. Он - опасный человек". Но, проверив свои впечатления, Самгин должен был признать, что ему что-то нравится в этом человеке.