Чтение онлайн

Локкарт прибыл в Петроград 31 января 1918 года и на другой день встретился с г. Чичериным, замещавшим Троцкого в комиссариате по иностранным делам, пока тот был в Брест-Литовске. Из этой встречи и последующих Локкарт вынес впечатление, что большевики «очевидно хотят в своей внешней политике использовать немцев против союзников, а союзников против немцев»{258}. (На Генуэзской конференции 1922 года, Чичерин, к тому времени ставший комиссаром по иностранным делам, применил тот же гамбит, но наоборот: он сказал немцам, что его переговоры с англичанами, на самом деле неудачные, идут хорошо и что, если немцы ценят отношения с Россией, то сейчас самое время подписать Раппальский договор. Немцы так и сделали.) Переговоры в Брест-Литовске в самом деле шли неудачно для большевиков. Но дружественный жест со стороны Англии только ускорил бы сепаратный мир на условиях более благоприятных для большевиков, а сепаратного мира Локкарт, Робинс и Садуль желали менее всего.

В течение последующих месяцев Локкарт находился в близком сотрудничестве с Рэймондом Робинсоном. «Скорее филантроп, чем политик, Робинс был прекрасным оратором, — пишет Локкарт— Его разговор, как разговор г-на Черчилля, всегда бывал монологом, но никогда не наскучивал собеседнику. У него была поразительная внешность — черные волосы и орлиные черты лица: индейский вождь с Библией вместо томагавка… Несмотря на свое богатство, он был антикапиталистом. Но, при всей своей симпатии к угнетенным, он преклонялся перед великими людьми. Его прежними идолами были (Теодор) Рузвельт и Сесиль Роде… А Ленина забавлял культ героев, и из всех иностранцев одного Робинса он всегда был готов видеть; только Робинсу удалось своей личностью импонировать бесстрастному вождю большевиков»{259}. Личность Робинса, действительно, была импозантна. Ленин был фанатик, и Робинс был фанатик. Очевидно, есть фанатики с горячим сердцем и фанатики с холодным умом. Робинс принадлежал к первым, Ленин — к последним, но фанатизм, бывший их общей чертой, делал их родственными друг другу. Кроме того, Ленина, наверное, забавлял этот американец, занимавшийся золотоискательством в Аляске и филантропией в Чикаго, страстно верующий человек, который отстаивал дружественные отношения с большевиками, врагами религии и богатства.

Робинс приехал в Россию при Керенском, чтобы работать под начальством полковника Вильяма Б. Томпсона, заведовавшего Американским Красным крестом. Томпсон был мультимиллионером. Он собрал маленькую группу видных правых эсеров, в их числе Екатерину Брешко-Брешковскую, «бабушку русской революции», Николая Чайковского и других деятелей, заинтересованных в подъеме политического и военного духа и укреплении антибольшевистского правительства. Принимая во внимание нужду в деньгах, Томпсон снял со своего личного счета в нью-йоркском банке Дж. П. Моргана и Компании «миллион долларов, как одну копейку», по выражению Дж. Ф. Кеннана{260}, и перевел эти деньги в петроградский банк, на имя группы{261}. Робинс был человеком такого же залихватского, отзывчивого, экспансивного, небюрократического и недипломатического склада, что и Томпсон. В конце ноября 1917 года, когда Томпсон вернулся из России в Америку, Робинс заменил его на посту начальника Красного креста. В 1915 году Робинс был вождем Национального Христианского Социального Евангелического движения в Соединенных Штатах. В 1917 году этот евангелист попал к большевикам. Его роль требовала, чтобы он оказывал сопротивление выходу России из войны. Повинуясь внутреннему порыву, он поставил перед собой еще одну задачу, противоречащую первой, а именно: добиться справедливой политики по отношению к советскому правительству.

Садуль, адвокат и член Палаты депутатов, в начале войны служил помощником французского министpa вооружений, социалиста Альберта Тома. Локкарт назвал Садуля «французским Робинсом», но, как заметил Кеннан, «Робинс и Садуль, по-видимому, не испытывали взаимного влечения, и между ними не было близких связей. Это частично объясняется, может быть, разницей в языке, но только частично. Оба были эгоистами, всецело погруженными в свои собственные переживания. Оба были склонны придавать своим собственным контактам с советскими властями преобладающее значение по сравнению со своими соперниками»{262}.

Робинс и Локкарт, наоборот, сотрудничали друг с другом. «Мне понравился Робинс, — пишет Локкарт. — В течение последующих четырех месяцев (февраль — май 1918 г. — Л. Ф.) мы были в ежедневном и почти ежечасном контакте»{263}. Оба были романтиками (книга Локкарта «Британский агент» насквозь пропитана романтикой), а ситуация соединяла в себе волнение, сопутствующее неожиданной любовной интриге, с трепетом, который испытывают избранные зрители, наблюдающие историческое действо из-за кулис. Локкарту было всего тридцать лет.

У Запада было две стратегии. Одна, официальная, исходившая из Лондона и Парижа, а иногда и из Вашингтона, ставила задачей возвращение старой России в войну путем поддержки или поощрения антибольшевистских правительств. Другая, неофициальная стратегия была: убедить Ленина и Троцкого не выходить из войны. Пока правительства и посольства интриговали против большевиков, три оптимистических посредника, с разрешения, а иногда и по указанию своих посольств, пытались предотвратить подписание мирного договора в Брест-Литовске. Так, например, посол США Фрэнсис, настолько враждебно относившийся к большевикам, что никогда даже не приближался к их учреждениям и не встречался с их представителями, в письме к Робинсу дал высокую оценку его услугам как «источнику неофициальных связей с советским правительством»{264}. Локкарт обменивался шифрованными депешами с английским министерством иностранных дел. Садуль встретил более значительные затруднения и вскоре стал ближе к советам, чем к своему французскому начальству.

О размерах неудачи, постигшей Робинса, можно судить по его величайшему успеху. Он стал отцом Четырнадцати пунктов президента Вильсона, в которых излагались цели, преследуемые Америкой в войне. Об отцовстве этих пунктов спорят очень многие, каждый настаивая, что именно он породил эту идею в уме президента. Приписывает их себе и Робинс.

Текст пунктов показывает, что составляя их, Вильсон думал, в первую очередь, о России. Ряд американцев, побывавших в революционной России, советовал президенту публично провозгласить военные цели Америки, которые, постольку поскольку они совпадали с мирными целями большевиков, могли повлиять на их поведение в Брест-Литовске. 3 января 1918 года полковник Вильям Б. Томпсон составил меморандум для Вильсона (Вильсон отказался его принять, так как, по словам Т. В. Ламонта, партнера Моргана, «не хотел разговаривать с человеком, способным выбросить на ветер миллион долларов»), в котором настоятельно советовал президенту «обратиться к русскому народу… в послании к Американскому Конгрессу» и «объявить, что Америка согласна с некоторыми из основных русских условий мира, как, например, отмена карательных контрибуций и т. д.»{265}.

Томпсон высказал мысль, что советы, «если оказать им разумную помощь или поддержку в (Брест-Литовских. — Л. Ф.) переговорах», отвергнут сепаратный мир с Германией. Более того, по мнению Томпсона, можно было «даже и сейчас полностью совладать с положением в России, так что оно будет абсолютно соответствовать нашей точке зрения»{266}. Это «абсолютно» отражает абсолютное непонимание большевистского образа мыслей и абсолютный оптимизм со стороны Томпсона — миссионерское качество, которое он разделял с Робинсом.

С похожим призывом обратился к президенту Вильсону, через Государственного секретаря Роберта Лансинга, посол США в Петрограде Фрэнсис. Его письмо было отправлено 29 декабря 1917 года, вероятно, с тем, чтобы подкрепить предложение Томпсона. Фрэнсис просил президента «каким нибудь образом публично повторить благородные выражения», содержавшиеся в обращении Вильсона к американскому Сенату 22 января 1917 года{267}. В этой речи Вильсон задал вопрос: «Является ли эта война борьбой за справедливый и прочный мир или только за новое равновесие сил?» Такое равновесие надо было гарантировать, но «кто может гарантировать прочное равновесие нового расположения сил?.. Требуется не только равновесие сил, но и их объединение; не организованные соперничества, а организованный всеобщий мир». Он выдвинул идею «какого-нибудь определенного согласия держав, которое сделало бы фактически невозможным повторение постигшей нас катастрофы». Так зародилась идея Лиги наций. Чтобы облегчить создание «согласия держав», которое предотвратило бы повторение Мировой войны, Вильсон выступил в защиту «мира без победы»: «Только мир между равными может быть длительным… Право так же необходимо для прочного мира, как и справедливое решение наболевших территориальных вопросов или вопросов о национальной государственной принадлежности». В качестве примера, Вильсон предложил создание «единой, независимой и автономной Польши»{268}.

Фрэнсис напомнил Вильсону о речи, произнесенной им 22 января 1917 года, в надежде, что высказанные в ней взгляды, в особенности по поводу независимой Польши (тогда находившейся под германской оккупацией) и «справедливого решения» территориальных и национально-государственных вопросов, т. е. вопросов самоопределения, понравятся большевикам. «Усталый народ этой страны (России), — прибавляет Фрэнсис в неожиданном припадке понятливости, — не станет воевать ради территории… коммерческой выгоды… договоров, заключенных свергнутыми правительствами, но, возможно, встанет на борьбу за демократический мир». Даже слабое слово «возможно» было слишком сильным.

Фрэнсис говорил на необычном для себя языке, и, как пишет Кеннан, «в этом письме отражается влияние, которое Робинс и (военный атташе США в Петрограде бригадный генерал Вильям В.) Джадсон оказали на него в рождественские праздники». Джадсон посетил Троцкого в обществе Робинса.

Руку или, скорее, язык Робинса можно различить и в тексте телеграммы, посланной из Петрограда примерно в то же время Эдгаром Сиссоном, представителем официального американского Комитета общественных связей, Джорджу Крилю, главе комитета в Вашингтоне, поддерживавшему частые сношения с Вильсоном. Сиссон писал: «Если президент изложит антиимпериалистические военные цели Америки и необходимые условия демократического мира в не более, чем одной тысяче слов, в коротких, почти плакатных предложениях, то я смогу сделать так, чтобы немецкий перевод в больших количествах проник в Германию, а русская версия произвела бы могучее действие в армии и повсюду»{269}. Робинс впоследствии поссорился с Сиссоном, когда тот купил и стал распространять по всему миру фальшивые документы, в которых большевистские вожди изображались германскими агентами, но в то время они были в хороших отношениях.