Чтение онлайн

Дорогой Лев Исаакович,

Сегодня я прочитал Вашу статью о Н.А.Бердяеве в Современных Записках [сноска: Соврем. Запис. № 67 — 1938 г.), и мне хочется Вас приветствовать, пожать Вашу руку. Мы почти не видаемся лично, так развели нас пути жизни, но через эту статью я услышал Ваш голос и как бы с Вами увидался. Порадовался я, что Вы сохранили такую умственную свежесть, статья эта принадлежит, на мой взгляд (хотя я за последние годы уже отстал от Ваших писаний, как, конечно, и Вы от моих), к числу наиболее интересных и блестящих Ваших вещей. При этом неожиданно обнаружились некоторые точки соприкосновения между нами, по крайней мере, в отдельных пунктах. Само собой разумеется, что не сушествует большой противоположности — как — [слово вставлено после] между философией — положительного — [написано неясно, можно прочесть «повторительного»] ничто — «свободы-противобога» у Н.А. и моей софиологией, как философией бытия (оказывается тоже — «экзистенциальной» философией, и я здесь, подобно Мольеровскому мещанину, узнаю, что говорю прозой, а не стихами). Но в понимании тварной свободы, а иной не существует, я нахожу в Вас союзника. Очевидно, дальше в «философии откровения», мы разойдемся, поскольку Вы философию веры поворачиваете в сторону а- или даже антидогматизма. Однако я вижу с новой очевидностью, как Ваш исходный постулат неразумной веры уже включает, хотя бы в качестве постулата, догматический минимум послания к Евреям гл. XI. 1.6: веровать подобает, что Бог есть. Говорю это не для полемики, а лишь затем, чтобы Вас приветствовать. Я всегда знал, а здесь опре-

деленно почувствовал, что Ваш апофеоз беспочвенности таит в себе абсолютную почву ветхозаветного откровения, которое в сознании Вашем, конечно, давно уже стало новозаветным. На склоне дней отрадно почувствовать именно это чрез индивидуальную идеологию и вопреки ей. (22.10.1938). Любящий Вас прот. С.Булгаков.

Шестов отвечает Булгакову:

Дорогой Сергей Николаевич, от всей души благодарю Вас за письмо Ваше. Радостно и отрадно встретить сочувствие своим заветным мыслям в человеке, который, как Вы, всю жизнь свою отдал на служение религиозному делу. Если я до сих пор не посылал Вам писаний своих — то единственно лишь потому, что мне казалось, что Вы слишком заняты, чтобы еше читать и мои книги, и что моя проблематика Вас не занимает. Но Вы пишете сами, что экзистенц. философия Вам близка и что Вы, не давая себе отчетами сами всегда говорили прозой. Я поэтому теперь охотно посылаю Вам свою последнюю книгу «Афины и Иерусалим», над которой я работал больше десяти лет. Статья моя о Н.А.[Бердяеве] есть только — применение — [слово неясно, можно читать — «приложение»] того, что в названной книге мне представляется основоположным. Я очень люблю и ценю Н.А. — думаю, это из статьи видно; но его уклон к Афинам (влияние немецкой школы философии) и уклон в вопросах решающих, самых важных, был всегда предметом горячих споров между нами. Ему представляется, что в истории наблюдается раскрытие возвещенной в Писании истины, и это раскрытие он понимает, как истолкование Писания в смысле символическом, как это делал Филон, т. е. в смысле, не оскорбляющем мудрость и знание эллинов. Это естественно: современная теологическая мысль в Германии (Отто, Герлер и др.) тоже так думает. А философская мысль — Хейдеггер, Ясперс, Шеллер, Гар… [неясно] прямо уже сдают Писание в архив. По-моему, конечно, религиозные преследования в Европе приняли ужасный характер, но опасность «духовная» — от пред-

ставителей современной мысли гораздо больше: бойтесь не убивающих тело, а убивающих душу. Николай Александрович этого не то не видит, не то не признает и не верит, что дерево «познания» угроза тому, что живому человеку дороже всего. Между прочим, если Вы прочтете «Афины и Иерусалим», в частности 1-ую и III-ю части («Скованный Парменид» и «Средневековая философия»), может быть, Вы согласитесь с тем, что «скованный Парменид» всецело овладел схоластикой, а через схоластику и современной мыслью. По авторитетному признанию такого историка, как Жильсон, средневековые теологи, читая Писание, невольно вспоминали аристотелевское «много лгут певцы». Отсюда уже рукой подать до нитшевского «мы убили Бога». И, по-моему, сейчас нужны величайшие усилия духа, чтобы освободиться от кошмара безбожия и неверия, овладевших человечеством.

Для меня противоположности между Ветхим и Новым Заветом всегда казались мнимыми. Когда Христа спросили (Марк. 12.29), какая первая из всех заповедей, он ответил: «слушай Израиль, и т. д.», а в Апокалипсисе (2.7): «побеждающему дам вкушать от древа жизни». «Знание» преодолевается, откровенная истина — «Господь Бог наш есть Бог единый» — в обоих Заветах возвещается эта благая весть, которая одна только и дает силы глядеть в глаза ужасам жизни. Это предмет книги «Аф. и Иерусалим»: очень хотелось бы об этом побеседовать с Вами. Может быть Вы, когда будете в Булони, завернете ко мне: порадовали бы меня, — я ведь так редко и мало Вас вижу, а в письме — что скажешь?

Обнимаю Вас от всей души и еще раз благодарю. Сердечный привет Елене Ивановне. (26.10.1938). Ваш Л.Ш.

«Это замечательное письмо есть род исповедания веры, — пишет Булгаков в статье "Некоторые черты религиозного мировоззрения Шестова" ("Современные Записки", № 68, 1939), — и теперь, перечитывая его, я не могу не испы-

тывать волнения… Он звал к себе — но этой встрече суждено было осуществиться только на кладбище».

Со своей стороны, Бердяев, прочитав статью Шестова, пишет ему:

Ничего о Тебе не знаю. Как Ты поживаешь? Мы уже месяц как вернулись, но возвращение наше было довольно печальное. Лидия Юдифовна вернулась с ишиасом. Она уже месяц лежит в постели, очень страдает, почти не спит. Пришлось пригласить специалиста, который предписал довольно сложное лечение. У меня был грипп. Словом, мы плохо начинаем сезон. Очень хотел бы Тебя повидать. Не знаю, в состоянии ли Ты приехать в Кламар и посмотреть наш новый павильон. Предполагаю заехать к Тебе в четверг 3-го ноября к 51/2-6 часам. Напиши мне, удобно ли это Тебе так, как я назначил, до четверга.

Твою статью обо мне я уже прочел. Я доволен, что ты ее написал в дружественном тоне. Русская критика меня всегда игнорировала, почти бойкотировала (исключение В.Розанов, который написал о книге «Смысл Творчества» четырнадцать статей). Но вместе с тем у меня было тяжелое чувство существования в разорванных мирах, которые не могут проникнуть один в другой. Как и всегда, Ты делишь мир на две части и относишь меня к другой части, что мешает индивидуализировать мою мысль. Ты ставишь меня в зависимость от Шеллинга, который никакой роли в моей жизни не играл. Шеллинг принадлежит к мистическому и натурфилософскому типу мыслей, который мне чужд и антипатичен, противоречит моему крайнему персонализму. Я действительно очень люблю Я.Беме и он имел для меня большое значение. Но я понимаю свободу иначе. У Беме Ungrund, который я истолковываю, как свободу, находится в Боге, как темная природа, для меня же свобода находится вне Бога. В этом смысле я скорее дуалист, чем монист, хотя все эти слова неудачны. Достоевский и Ницше играли гораздо ббльшую роль в моей жизни, чем Шеллинг и немецкий идеализм. Когда я говорю о безблагодатности Ницше или Киркегарда, то это совсем не имеет порицательного смысла; самого себя я тоже считаю мало благодатным. Но особенно меня поразило Твое неверное истолкование моих слов: «Киркегард умер, не получив Регины Ольсен, Ницше умер, не излечившись от ужасной болезни, и т. д.» Смысл обратный тому, который Ты мне приписываешь. Об этом нужно поговорить при свидании. Главное же вот что. Ты меня обвиняешь, что я навязываю свою истину, как общеобязательную, как долг, но Ты делаешь абсолютно то же самое. У Тебя есть абсолютная и очень исключительная истина и она обязательна для спасения от власти необходимости, от внушения змня. Обо всем этом лучше поговорить, хотя трудно убедить друг друга. Надеюсь, до скорого свидания.

Твой Ник. Бердяев

В одном Ты очень ошибаешься: я совсем не пастух, у меня нет никакого стада. Я человек боевой и думаю больше о враге, чем о стаде. (30.10.1938).

Три приведенных письма были опубликованы в журнале «Мосты» № 8, дек. 1961, а последнее вторично — в «Вестнике РХД» № 124, 1978.

О ходе работы над статьей о Гуссерле мы узнаем из письма Шестова в редакцию «Русских Записок» и из письма

Шлецеру:

Сообщаю, что вчера закончил статью о Гуссерле — осталось только переписать начисто, на что потребуется дней десять, двенадцать, — т. к. переписка меня очень утомляет и приходится переписывать медленно. Статья значительно превысила размеры. Сократить я не мог, — т. к. тема меня слишком задевала: я хотел поделиться с читателями и воспоминаниями о моих встречах и беседах с Гуссерлем, нужно было изложить его учение, а также и мои споры с ним. (В редакцию, 6.10.1938).

Сейчас после возвращения из Шателя я начал писать статью «Памяти Гуссерля». Хотя статья небольшая — всего страниц 20 — но писание и переписка (я уже кончаю переписывать) так утомили меня, что уже на письма меня совсем не хватает, но мне очень хочется иметь от Вас весточку — очень меня Ваше здоровье тревожит — оттого не откладываю больше письма. Напишите хоть несколько слов — лучше ли Вам. Судя по тому, что в «Последних Новостях» Вы ничего не печатаете, я боюсь, что не лучше, и с нетерпением жду Вашего письма. Пожалуй, Вам придется задержаться в Амели: не ехать же в Париж с сухим плевритом. Правда, осень стоит у нас чудная — я по три часа в день провожу в лесу. Но каждый день это может окончиться.

Насчет статьи Фондана лучше поговорим при свидании. Мне только странно, что Вы так хвалили его статью о «Киркегарде» и браните статью об «Афины и Иерусалим». А между тем, обе написаны в одном стиле.

Что до «мира» — Вы правы, конечно. Не только не мир… — даже не тот мир, о котором говорится, что он лучше доброй ссоры.

Получили Вы статью Лазарева о Лекье? Очень она ему удалась. (Шлецеру, 16.10.1938).

20 октября Шестов послал статью о Гуссерле в редакцию «Русских Записок». Она появилась в декабре (см. стр. 206–207).

*

В октябре Фондан и Лазарев навестили Шестова. Шестов говорит Фондану:

Последнее время я писал статью о Гуссерле, но почувствовал, что если я буду писать больше, чем полчаса в день, я кончусь раньше, чем закончу статью. Таким образом, у меня оставался весь день свободным, и я читал индусов. Судя по тому, как я писал о Гуссерле, я вижу, что я никогда не смогу писать об индусах. Кто-нибудь другой, может быть, вы, напишет… Не так уж важно об

этом написать; что важно — это сами вопросы. Ничего нет замечательнее истории Будды. О нем говорили, и он сам это сказал, что он победил смерть. А как действует смерть? Она сначала у нас отнимает здоровье, возбуждает в нас отвращение ко всему, приучает нас к равнодушию. А что делает Будда? Точно то же самое. Он в нас вводит смерть до положенного времени. Он работает для смерти. Смотрите! Он был столь гениален, что убедил людей, что он победил смерть, а на самом деле он ей только служил.