Жизнь Льва Шестова. Том 2
Шрифт:
Последнее напечатанное Льва Шестова о Бердяеве, последний рассвет на рю Буало: окна клиники против нашего окна… И вот, взглянув на него в последний раз в его последнее ноябрьское утро, в воскресенье, я увидел, как на мой пристальный взгляд… улыбкой осветилось… лицо. (Ремизов. Памяти Льва Шестова. — «Последние Новости», 24.11.1938, № 6451).
После обеда все мы идем в клинику Буало, — пишет Фондан. — Он лежит на кровати успокоенный, с мирным лицом, очень красивый. Мадам Шестова мне говорит… «Он вас так любил» и рыдает. Затем она показывает мне, рядом с кроватью, на столике, открытую русскую Библию, и книгу «DasSystemdesVedanta» (Brahma-Sutraи др.) в переводе Дейссена*. Книга открыта на главе «BrahmaalsFreude» (Брама как радость), и Шестов подчеркнул следующие строки: «NichttrlibeAskesekennzei- chnetdenBrahmanwisser, sonderndasfreudighoffnung- svolleBewustseinderErnheitmitGott…» Моя беседа 24 октября была нашей последней беседой, и письмо от 5 ноября было последним… которое он мне написал. (21.11.1938. Фондан, стр.169).
* Paul Deussen. Das System des Vedanta, vierte Auflage. Leipzig, F.A.Brock- haus, 1923.540 стр.
Я не отметил вчера этот покой, это сияние на его лице. (21.11.1938. Фондан, стр.169).
Смерть кажется побежденной, — пишет французский друг Шестова, — когда видишь его. Все, что вокруг него, исчезает: серые стены комнаты в морге, родственники, которые плачут или молятся, цветы, гроб. Остается только человек, чье спокойное, светлое лицо царит над всем окружающим и на мгновенье отрывает вас от земли… (Отрывок из неизданной заметки Татьяны Ражо о смерти Шестова).
Через много лет, после войны, Наташа встретила писателя Сергея Жабу. Он вспомнил, что в день кончины Шестова его друзья были на лекции Бердяева и, вернувшись оттуда, рассказали, что во время лекции Бердяеву подали записку и что, прочитав ее, он заплакал. Это было извещение о смерти Шестова.
Передаю продолжение письма Наташи к Володе:
В воскресенье вечером должны были перенести папу в chambremortuaire. Пошла в клинику с Германом. Там уже был Валя*. Он сильно о папе горюет и много с ним пробыл эти два дня. В 9 ч. два infirmiersпришли с носилками и понесли папу потихоньку через двор в другое здание и положили в chambremortuaire. Голая, с серыми стенами келья, посреди лежанка, куда положили папу, покрыли белой простыней. У изголовья цветы. Рядом стол с лампадой. 4 стула. Герман сел и читал про себя Библию. Мы стояли: Валя, Таня, Жорж и я. В 11 ч. ушли домой и оставили папу одного.
На следующее утро (понедельник) хлопоты — шляпа, черное платье, цветы. А потом к папе. Три свечи вместо лампады — несколько минут мы вдвоем. Потом мама, Таня, Марья Георгиевна Сев, Вера Николаевна Бунина. Все в слезах.
* Валентин Дудкин, первый муж Таии.
После завтрака опять беготня, а к 4 ч. в клинику. В келье толстый добродушный немец — это еврей, который читает молитвы и одевает покойника. Я принесла для этого простынь и купила белую рубашку. Весь день ужасный проливной дождь. Прочел немец удивительные молитвы, раньше по-древнееврейски, а потом по-немецки. Слова простые, детские совсем, а кажется, что именно для папы написано, я только запомнила: «BahrmherzigerGott, schnikeihmdeineEngelwieDusieJakobgeschickthast, dassieseineSeelezuDirfiihrenundmogeerewigbeiDirruheninFriedeundSeeligkeit». (Милосердный Боже, пошли ему свонх ангелов, как Ты послал Якову, дабы они вознесли его душу к Тебе, дабы он вечно у Тебя покоился в мире и блаженстве). Все столько говорили о светлом выражении папиного лица, что мне показалось, что слова этой молитвы сбылись.
В 1Уг положили в гроб и закрыли гроб. В 8У2 проводила маму в Булонь. Валя тоже с нами поехал. Везли чемоданчик с папиными вещами. Мама не захотела, чтобы я с ней ночевала. Она сказала, что папин вид ее успокоил. В 10 ч. я опять в клинике. Немец встречает и идет со мной в келью и читает еще раз молитву про ангелов, которые душу Якова вознесли на небо. Потом я одна и могу тихо плакать — смотрю на гроб, покрытый темной покрышкой, на белые и красные цветы. Стала на колени. Передо мной 3 свечи, рядом гроб.
Эти одинокие минуты перед свечами были наполнены тишиной, миром и слезами. В 11 ч. ушла домой, если бы не чужой человек, охотно бы всю ночь осталась.
Мне Шура Лурье* написал такое письмо: «Если есть утешение, то его можно найти только в самом горе: чем глубже оно, и чем сильнее боль, тем ярче оживает образ умершего н крепче становится со временем в сознании не оборванная смертью связь». Но чтобы эту связь найти, нельзя бояться слез и, может быть, надо было простоять целую ночь на коленях в серой келье рядом с покойником.
* См. приложение.
На следующее утро (вторник 22-го ноября) в 7 ч. я опять была там, несколько позже пришел Герман. Выслушали несколько молитв и еще раз ту, о которой я писала. Затем люди пришли, принесли цветы, гроб. Я села рядом, и положила руку на гроб, и вспомнила, как я 8 дней тому назад так же везла папу, только живого, и в больницу.
ПохоронысостоялисьвNouveau cimetiere de Boulogne- Billancourt. Погода прояснилась. Выглянуло солнце. У входа на кладбище ждали представители парижской эмигрантской интеллигенции, человек сто. Мало французов, так как не было объявлений во французских газетах. Из французских писателей только Фондан и Жюль Готье, из французских друзей — доктор Боман. Гроб ставят перед семейным склепом — Раввин Sachs(тот самый, который служил на похоронах дяди Миши) читает ясно, спокойно молитвы. Про эти молитвы папа тогда говорил: какие они прекрасные, как хорошо, что он нх читал и по-французски, и по-еврейски, а не только по-еврейски. Раввин цитирует слова Иова: «Бог дал, Бог взял», не подозревая о размышлениях Шестова на эту тему. А потом самое страшное — гроб опускают в землю. Мы подходим и бросаем маленькие крупинки святой земли, которую папа нам привез весной 1936 г. из Палестины. А затем нас поставили в ряд и мимо нас прошли знакомые и незнакомые люди и жали нам руки.
* *
Статья о Гуссерле, которую Шестов послал в «Русские Записки» 20 октября, появилась уже после его смерти, в №№ 12 и 13 журнала (дек. 1938 и январь 1939) под заглавием «Памяти великого философа. Эдмунд Гуссерль», со вступительным словом редакции: «Предлагаемая статья — последняя по времени в огромном и ценном литературно-философском наследии JI. И. Шестова. Она в буквальном смысле — его лебединая песнь. Он писал ее
с большим, можно сказать, с последним напряжением душевных и физических сил». Выдержки из статьи даны в главе XI (см. стр.9-12, 27–28).
По-французски статья появилась в «Ревю Филозофик» в переводе Шлецера, в номере за январь/февраль 1940 г., и много позже, после войны, по-немецки (1948), на идиш (1952) и по-английски (1962).
*
Из многочисленных писем, полученных после смерти Шестова, сохранилось всего пять, из которых мы даем выдержки:
Retenu par une commission au ministere de l'Education nationale, je ne pourrai, a mon extreme regret, me rendre aupres de vous demain.
La mort de Leon Chestov est un deuil cruel pour la pensee humaine. L'originalite de sa philosophie, la haute dignite de sa vie, la distinction de son esprit lui marquent sa place entre Spinoza et Blaise Pascal.
Vous pouvez porter avec fierte, Madame, le nom glorieux qu'il vous a transmis.
Des hommes comme Leon Chestov sont un reconfort et un espoir au cours des jours d'angoisse et de honte que nous vivons.
Je mets a vos pieds, Madame, avec une douleureuse compassion, mon hommage le plus respectueux. (От Поля Буайе, 21.11.1938) [101] .
Я сегодня узнал о смерти Льва Исааковича и был сильно потрясен.
В моей жизни очень мало людей имели то значение и занимали то место, что ему принадлежало. Мне казалось, что я понимал, чему он нас учил и куда он нас звал, и любил я его за бесконечную доброту и за эту тихую красоту того воплощения человечности, которым он являлся.
101
К величайшему сожалению, я не смогу быть с вами завтра, так как должен участвовать в заседании комиссии министерства народного просвещения. Смерть Льва Шестова жестокая потеря для мысли человечества. Оригинальность его философии, высокое благородство жизни, тонкость его духа — ставят его рядом с Паскалем и Спинозой. Вы с гордостью можете носить его славное имя. В наше печальное и позорное время такие люди, как Лев Шестов олицетворяют утешение и надежду.Я приношу вам глубокое сочувствие и уважение вэтом горе. (От Поля Буайе).
Так бесконечно больно при мысли, что этого великого ума и этого так светящегося сердца больше нет. Но нет, оно было слишком большим, чтобы что-нибудь могло его в нашей памяти погасить. Горько, очень горько, что расстояние лишает нас возможности пожать Вашу руку со всей теплотой глубокой благодарности за Льва Исааковича. (ОтМаксаЭйтингона, [дек. 1938]).
Quand je l'ai revu cet ete, il m'a paru affaibli, atteint physiquement, mais non spirituellement, si severement, si entierement lui-meme que Гidee de la mort n'osait pas s'approcher. Et pourtant, j'ai ressenti de Tangoisse, mais d'une facon sourde, etouffee; je m'en souviens tres bien. Pourquoi n'ai-je pas ecrit et recrit ce qu'il etait por moi, dit et redit mon affection, ma gratitude, mon admiration profonde la meme ou je ne pouvais pas le suivre? Helas, on croit toujours avoir du temps… Et maintenant il est trop tard. Toute ma vie, je serai tourmentee par ce regret. C'est Phomme le plus noble que j'aie approche. Je ne dit pas cela parce qu'il faut faire Teloge de ceux qui nous quittent, mais parce que c'est la verite. ЛевИсааковичest — je ne puis prononcer "etait" — la noblesse тёте, aussi bien dans la pensee que dans la vie, dans ses rapports avec les autres que dans ses rapports avec lui-meme — noblesse qui, chez lui, venait des sources тётеde son etre. Dans cette noblesse se trouvaient reunies Гintelligence et la bonte. De cette bonte qui pourrait mieux temoigner que moi qui en ai eu les manifestations les plus delicates et les plus emouvantes…J'eprouve un immense chagrin a Tidee que mon dernier travail sur lui a pu Pattrister et le decevoir. Mais tel etait mon respect pour ЛевИсааковичque seule la verite me sem- blait souhaitable, et necessaire lorsqu'il s'agissait de lui. Car il n'etait lui-тётеque desir et besoin et amour de la verite. (От Рахили Беспаловой, [дек. 1938]). [102]
102
Когда я видела его летом, он показался мне ослабевшим физически, но не духовно. Он был все тем же, и мысль о смерти была далека. Но я хорошо помню, что несмотря на это, почувствовала какое-то глухое беспокойство. Почему я не написала ему, не сказала, не повторила, как его люблю, как благодарна ему, как восхищаюсь им даже тогда, когда не могу за ним следовать? Увы, я всегда думала, что успею это сделать… Теперь слишком поздно. Всю жизнь мне остается об этом сожалеть. Из всех людей, которых я встречала, он был самым благородным. Я говорю это не потому, что обычно хвалят тех,кто нас покидает, по потому что это правда. Лев Исаакович олицетворяет благородство мысли и благородство жизни — ив отношениях с другими, и с самим собой, благородство, которое исходит из самой сути его существа. Ум соединялся в нем с добротой. Кто лучше может свидетельствовать об этой доброте, чем я, по отношению к которой она много раз проявлялась?.. Я очень опечалена тем, что моя последняя работа о нем могла его огорчить или разочаровать. Но из уважения ко Льву Исааковичу мне казалось необходимым всегда говорить о нем правду. Ведь он сам был стремлением к правде, потребностью в ней, любовью к ней. (От Рахили Беспаловой).