Жизнь Льва Шестова. Том 2
Шрифт:
В приведенном письме Гуссерль говорит: «Вы знаете, как серьезно я отношусь к Вашим попыткам найти для Вас и для всех Божий мир, в котором можно по-настоящему жить и умереть». Ту же мысль иными словами высказал Шестов в письме к Эйтингону от 21 сентября 1926 г. (см. первый том): «И мне хочется думать, что, если я оставшиеся годы жизни смогу отдать работе, то, может быть, мы опять увидимто, что, выражаясь языком Платона, видели "блаженные и древние мужи, которые были лучше нас и стояли ближе к Богу"». Без сомнения, Шестов и Гуссерль так скоро сошлись, потому что оба неудержимо стремились «найти Божий мир, в котором можно по-настоящему жить и умереть», и оба жаждали «опять увидетьто, что видели блаженные и древние мужи».
В письме от 3.07.1929 г. Гуссерль говорит о трудах, которые были ему посвящены 8 апреля 1929 г. по случаю его семидесятилетия. Этот день Фрейбургский университет отметил торжественным собранием, на котором Хейдеггер произнес речь. Гуссерль ему ответил короткой речью с заключительными словами: «PhilosophicwardieMissionmeinesLebens. Ich musste philosophieren, sonst konnte ich in dieser Welt nicht leben» (Ингарден, стр.161). Эти слова в другой формулировке фигурируют в письме к Шестову. Письмо Гуссерля глубоко тронуло Шестова. О нем он вспоминает девять лет спустя в своих воспоминаниях о Гуссерле. «Но Гуссерль, — пишет Шестов, — был открытой ко всему душой… он написал мне: "ваши пути — не мои пути, но вашу проблематику я понимаю и ценю"».
Шеделин пишет Шестову:
Endlichkommeichdazu, IhnenfurdieZustellungIhresWerkes "AufHiobsWaage" meinenherzlichstenDankauszusprechen. Ich war froh, in diesem Bande eine Reihe von Ihren zerstreuten Schriften, die mir schon teuer gewesen sind mit neuen Gaben vereinigt zu findёn. Besonders lieb ist und bleibt mir "Pascals Philosophic" sowie manches aus "Wagnisse und Gehorsame". Meine stets vorhandene Liebe zu Tolstois letzten Schriften, zu "Herr und Knecht" und zu "Iwan Iljitsch" hat durch Sie eine iiberraschende Bestatung gefunden. An Dostojewskij habe ich mich manches Jahr genahrt und erholt. Ich liebe Ihre Schreibart und werde nie aufhoren Ihre Biicher zu lesen. Es tontda etwas vollmachtiges, ein Warnungssignal, das die Philosophic nicht uberhoren diirfte. Ihre Anwesenheit unter den Philosophen ist mir ein Trost und eine Starkung, ein Ruf zur Sache auch an die Adresse der Theologen. Auch auf theologischem Boden hatten wir wohl vielfach dieselben Gegner. Ueberallhin, wohin Ihre Liebe zielt, zielt auch die meinige. Dass Sie es sind, der uns das "sola fide" predigt, werde ich Ihnen nie vergessen. Und doch — verzeihen Sie — kann mich auch der neue Band nicht zu einer vollen und letzten Einigung zwingen. Sie fegen die Tenne der Philosophic und zeigen mit ausgestrecktem Finger hiniiber zur biblischen Welt, von dort aber fahrt eine finstere Wetterwolke daher in Sturm und Feuer. Sie ist mir wohl bekannt und es ist gewiss so, dass alle Antwort uns nur als Frage zuteil werden kann. Nicht umsonst steht ein Kreuz im Mittelpunkt unseres Glaubens. Allein ist nicht um Kreuze Heil und Frieden? (От Шеделина, 1.08.1929) [19] .
19
Наконец мне удается выразить вам мою сердечную благодарность за вашу книгу «На весах Иова». Я был рад найти в ней — в соединении с новыми дарами — ряд ваших разрозненных работ, которые для меня очень дороги. Особенно я люблю статью «Pascal Philosophie» и многие места из «Wagnisseund Gehorsam». Мое восхищение последними сочинениями Толстого «Хозяин и работник» и «Смерть Ивана Ильича» получило неожиданное подтверждение благодаря вам. Я много лет питался Достоевским, находя в нем отдых. Я люблю вашу манеру писать и никогда не перестану читать ваши книги. В них звучит что-то властное, какое-то предупреждение, с которым философия должна считаться. Ваше присутствие в философии дает мне силы и утешение; оно является призывом к богопознанию. И здесь у нас с вами были бы те же противники. Я люблю все то, что привлекает и вас. Никогда не забуду, что именно вы проповедуете нам «только верой». Но все же и новая ваша книга не может привести меня к полному согласию с вами. Вы отстраняете философию и указываете на мир Библии, но оттуда надвигается темная грозовая и огненная туча. Я хорошо знаю, и это действительно так, — всякий ответ может быть дан нам только как вопрос. Не напрасно крест стоит в сердце нашей веры. И все не около ли креста спасение и мир? (От Шеделина, 1.08.1929).
По выходе «На весах Иова» Шестов послал книгу Ивану Алексеевичу Бунину, который тогда жил в Грассе. Писательница Галина Николаевна Кузнецова, жившая в то время у Буниных, очевидно, прочла книгу раньше Бунина. Ее поразило сказание об ангеле смерти, которое Шестов передает в начале главы «Преодоление самоочевидностей. К столетию рождения Ф.М.Достоевского». Шестов пишет: «В одной мудрой древней книге сказано… что ангел смерти, слетающий к человеку, чтобы разлучить его душу с телом, весь сплошь покрыт глазами. Почему так, зачем понадобилось ангелу столько глаз —…и вот я думаю, что бывает так, что ангел смерти, явившись за душой, убеждается, что он пришел слишком рано… Но прежде чем удалиться… оставляет человеку еще два глаза… и тогда человек внезапно начинает видеть сверх того, что видят все… что-то совсем новое… Одним из таких людей, обладающих двойным зрением и был без сомнения Достоевский. Когда слетел к нему ангел смерти?» Про сказание об ангеле смерти Кузнецова записала в дневнике:
Читаю Шестова. Много говорю о нем с И.А. Рассказала ему, между прочим, легенду об ангеле, сплошь покрытом глазами…Это сказание меня необычно взволновало, а И.А. даже думает его ввести в роман. Как много освещается, если допустить существование этого второго зрения. (Грасс, 8.06.1929).
В письме к В.Н. [20] Шестов пишет: «Очень рад, что моя книга понравилась Г.Н., поблагодарите ее за сочувствие. Ведь наш брат сочувствием не очень избалован: не только не сочувствуют, а и читать не хотят — говорят, что скучно». Если бы он знал, сколько времени и как я живу его книгой! (Грасс, 18.06.1929).
20
Вера Николаевна Бунина, жена писателя.
Через несколько дней Галина Николаевна пишет Шестову:
Я прочла всю книгу. Последние статьи немного труднее, но все это до такой степени мне близко и нужно, что я почти не заметила их трудности. Афоризмы понравились — хотя слово понравились очень мало отвечает моим настоящим чувствам — мне больше всего. В них опять-таки столько того, что я смутно чувствовала — «подозревала» — и о чем много раз уже, только не так ясно и полно, догадывалась, что я точно обрела новый, но вместе с тем и где- то живший во мне, но заколдованный мир… Еще раз, простите меня, дорогой Лев Исаакович, если я занимаю Ваше внимание рассказами о своих впечатлениях. Я хотела только еще раз сказать Вам, что вовсе не поверхностно меня взволновала Ваша книга, что вот я прочла ее всю и когда закрыла — утешила себя тем, что есть еще и другие Ваши книги. То, что живет множество людей, не интересующихся этим «самым важным», значит только то, что и вправду Бог «одних просветил, а других ослепил». Но я верю, что всякий, у кого душа хоть изредка порывается проснуться, рано или поздно будет искать и обратится к этому «важному». (Грасс, 23.06.1929).
Сказание об ангеле смерти Бунин ввел в свою книгу «Освобождение Толстого» (Париж, 1937). Бунин прибавляет:
Все это Шестов говорит в своей статье о Достоевском, — приписывает две пары глаз автору «Записок из подполья». Но, читая ее, думаешь о Толстом: если уж кто наделен был двойным зрением и именно от ангела смерти, слетавшего еще к его колыбели, так это Толстой. (Освобождение Толстого, стр.205).
Глава «На страшном суде» книги «На весах Иова», посвященная Толстому, очевидно, тоже произвела сильное впечатление на Бунина, и весьма вероятно, что некоторые мысли 16-й главы «Освобождения Толстого» были навеяны Бунину работой Шестова. Адольф Маркович Лазарев, которому Шестов преподнес книгу «На весах Иова», пишет ему:
Если я не написал Вам со времени получения Вашего последнего письма (где Вы писали, что едете до 15-го в Chatel), то значит, я опять вступил в период, когда я совсем не живу. Мало сказать, работаю по вечерам и воскресеньям, так что дохнуть некогда… Понятно, ничего не читаю. Успел почитать только Ваши афоризмы. Некоторые глубоко задевают душу. Мне всегда казалось, что у Вас форма неразрывна от содержания. Когда Вы говорите то, что не говорят другие, то это можно сказать только так, как у Вас. С другой стороны, когда Вы говорите то же, что другие, то будто знакомые мысли приобретают какую- то новую жизнь, значение.
И еще. Помните, что в «Претендентах на престол» [пьеса Ибсена] соперник призванного короля все говорит, что у того, у настоящего короля есть «своя Королевская идея». Так вот, Лев Исаакович, не касаясь ни вопроса об истинности, ни вопроса о значительности того, что Вы говорите, хочу только сказать: «у Вас есть Ваша Королевская идея». (1.10.1929).
Сказание об ангеле смерти поразило и воображение Б.Шле- дера. Он пишет в предисловии ко второму французскому изданию книги Шестова «Достоевский и Нитше», вышедшей в 1966 г.:
С большой вероятностью можно сказать, что Шестов был один из тех немногих, к которым явился ангел смерти.
Советский критик Виктор Ерофеев опубликовал работу о Шестове в журнале «Вопросы Литературы» в октябре 1975 г. Первую главу своего этюда он назвал «Дар ангела смерти» и эпиграфом к ней взял выдержку из сказания об ангеле смерти. Про это сказание он пишет:
Такое новое зрение Лев Шестов находил у Достоевского. Но в первую очередь оно было присуще ему самому. (стр.153).
О впечатлении, произведенном на него рецензиями на книгу «На весах Иова», Шестов пишет Эйтингону, Ловцким, Лазареву и Шлецеру:
Получаю новые рецензии о книге «На весах Иова» — русские и немецкие. Почти все очень хвалят, но тоже все говорят о «парадоксах». Интереснее всего рецензия пр. Scha- delin. (Эйтингону, 22.09.1929).
Бердяев напечатал в «Пути» статью в двадцать страниц о «Странствованиях по душам». Как и следовало ожидать по его разговорам, он смотрит на книги не через вторые, а через первые глаза. (Ловцким, 14.10.1929).
Во всяком случае статья для меня очень интересна и, главное, показательная. Б. [Бердяев] собрал всю «аргументацию», которую и он сам и другие обычно направляли против моих писаний. Труднее всего, даже по-видимому ему представляется совершенно невозможным, хотя бы на мгновение допустить, что нужно поставить под вопрос убедительность самой его аргументации. Для него «закон противоречия», как для Гегеля и учителя Гегеля Аристотеля, остается неприкосновенным началом. Гегель, казалось, всю свою систему строил на противоречии, противоречие для него, по-видимому, было движущей силой его