Чтение онлайн

моей религиозной жизнью, то ты перестал бы судить обо мне по идеологическим схемам. Я всегда писал в очень догматической и резко утвердительной форме и никогда не обнаруживал прямо драмы моей души и противоречий моего духовного опыта, потому что я очень замкнут и, вероятно, слишком горд по своему характеру.

Если бы я умел до конца преодолеть свою скрытность, то я заставил бы тебя почувствовать, как трудна, как трагична жизнь внутри христианства, для некоторых по крайней мере. Иногда от смертельной усталости я дохожу до зависти к Фихте и Гегелю, которых я религиозно презираю, иногда даже до зависти к позитивистам, как ни дико и ни чудовищно это сказать. Моя трагедия не есть трагедия неверия. Это трагедия вер ы. Бывают минуты, когда так представляется судьба человеческая: земная жизнь от рождения до смерти в большей части есть мука и страдание, а после смерти представляет всякие адские муки, так как себя считаешь более заслуживающим именно такой участи. Сознанием своим я отрицаю вечные адские муки и совесть моя противится этой страшной идее. В сознании своем я оригенист. Тип Оригена мне ближе Тертулиана. Но в опыте моем мне очень ведомо и близко то, что я отвергаю в своем христианском сознании. И дело совсем не в том, что у меня есть ветхозаветный страх перед Богом (я думаю, что для тебя Бог всегда ветхозаветный Бог. Ты как будто забываешь, что Бог Авраама, Исаака и Иакова также Бог, который окончательно открыл Себя в Сыне и лишь через Сына можно узнать Его близость), дело в том, что у меня страх перед своей греховностью. Фихте и Гегель, вероятно, совсем не чувствовали этого страха. Извне люди совсем не понимают трудностей и тех страданий, которые существуют внутри христианства, внутри Церкви. Есть много проблематического внутри христианства для тех, которые верны ему и не сомневаются в нем. Я думаю, что о христианском опыте совсем не могут судить те, которые не в нем, которые его не испытали. Это мое главное возражение против тебя. Ты роковым образом обречен на

непонимание Паскаля, поскольку ты сам не находишься внутри христианского опыта. Никакой ум, никакой талант, никакая душевная изощренность тут не поможет. Ты слишком умно, слишком тонко, слишком психологично пишешь о Паскале. Для тебя раскрывается Паскаль лишь со стороны психологического, а не религиозного опыта. Верующий есть для тебя лишь психологический эксперимент. Но твои собственные исследования носят благородный характер, за ними чувствуется переживаемая тобой драма и мучительное искание правды. Те же, на кого ты влияешь, не имеют благородства первичного опыта. Им нравится, что ты оправдываешь двойную бухгалтерию: сочетание непросветленной и неодухотворенной обыденности в жизни и ни к чему не обязывающей трагичности в литературе, в мыслях, в творчестве, в оторванных от жизни переживаниях. Это мне более всего неприятно. Трагична вся полнота и целостность нашей жизни, трагична и вся история, а не какой-то отдельный уголок душевного опыта. Я теперь работаю над книгой «Проблематика христианского сознания» [143] , которую хочу писать иначе, чем до сих пор писал. Она будет посвящена лишь проблематическому в христианстве.

Странная моя участь: левые считают меня правым, правые считают левым, ортодоксы считают еретиком, еретики считают ортодоксом, и всегда я чувствую свой образ искаженным. Теперь какие-то газетные болваны прославили реакционером, в то время, как преобладающая реакция, которая у меня сейчас есть, это реакция против все нарастающего среди русских за границей мракобесия. Я задыхаюсь от этого мракобесия. И мне одинаково противно мракобесие большевистское и мракобесие правое. Задыхаюсь и от той злобы, которой все проникнуто. Говорят, что у Вас в Париже особенно много злобы. (Бердяев, Берлин, 11.04. [1924]).

Ты мне все-таки не дал совета, какими путями лучше действовать, чтобы выяснить возможность устройства в Париже. Софье Григорьевне я напишу. Но что можно было бы еще сделать на расстоянии? Очень трудно и неприятно непосредственно хлопотать о себе у французов. Вопрос следовало бы поднять для небольшой группы русских философов разом. Вопрос о переезде в Париж мне нужно было бы решить в принципе к началу июня, хотя самый переезд мог бы состояться осенью. Но как можно решить этот вопрос, не имея определенных перспектив. Очень рад буду увидеть тебя в середине мая в Берлине. Но очень хотел бы поскорее выяснить, в каком направлении следует действовать. Лучше всего было бы, конечно, мне самому приехать в Париж для переговоров. Но я не имею возможности сделать для этого необходимые затраты и мог бы поехать лишь в том случае, если бы поездка в Париж каким-либо образом была мне оплачена. Если ты с твоей стороны можешь мне дать какое-либо указание, то напиши. (Бердяев, Берлин, 30.04.[1924]).

В это время Шестов получил нужные сведения о философах, желающих поехать в Париж, и переслал их Софье Григорьевне:

Посылаю Вам собственноручно написанные Бердяевым, Франком, Ильиным и Карсавиным сведения об их преподавательской и ученой деятельности. Люшер [144] , по словам Тани, в четверг уже будет в Париже. По-моему, ему во всяком случае легче, чем кому бы то ни было, что-нибудь сделать. Хорошо было бы, если бы Вы успели поговорить с ним до моего отъезда. Тогда бы я смог уже на словах передать, что нужно Бердяеву и его товарищам. (Париж, 13.05.1924).

Очевидно, Софья Григорьевна очень скоро достала для всех нужные разрешения, и Бердяевы уже летом или осенью приехали в Париж. Туда же была перенесена Религиозно-

философская академия. В Париже Бердяев сразу проявил большую активность. 9 ноября 1924 г. состоялось открытие парижского отделения русской Религиозно-философской академии, и 18 ноября Бердяев начинает там читать систематический курс «Русские духовные течения». В Париже, как и в Берлине, академия устраивала, кроме лекций, публичные доклады, на которых Шестов бывал и выступал (см. стр.294–295 и т. II). Начиная с осени 1926 г., академия помещалась в Русском доме на бульваре Монпарнасс (10 Bd. Montparnasse, Paris15), предоставленном YMCAрусским организациям, которые она поддерживала (РСХД, русское издательство ИМКА-Пресс и др.). В 1937 г. академия была переведена в центр «Православного Дела», на ул. Лурмель (77 rueLourmel, Paris, 15) и издательство ИМКА-Пресс переселилось на улицу Сен-Дидье (29 rueSaintDidier, Paris16). О своем переезде в Париж и о своей деятельности в этом городе Бердяев пишет в «Самопознании»:

В 24 г. я переехал из побежденного Берлина в победивший Париж. Через 16 лет мне суждено было узнать Париж побежденный. Много было оснований для перенесения центра деятельности туда. Берлин переставал быть русским центром и им становился Париж. (Самопознание, стр.275).

Оригиналы двух вышеприведенных писем Шестова к Бердяеву от марта 1924 г. не сохранились, и приводимые тексты, вероятно, не полны. Эти два письма и вторая часть письма Бердяева от 11 апреля того же года были напечатаны в журнале «Мосты» № 8, 1961. В архиве Шестова сохранилось всего девять писем Шестова к Бердяеву и семь писем Бердяева к Шестову (рукописные копии, сделанные Евгенией Рапп). Семь из этих писем, касающиеся переезда Бердяева из Берлина в Париж, даны выше. Из оставшихся два даны ниже в этой главе и два в следующей. Здесь не воспроизводятся письмо Шестова от 10.09.1924, в котором он дает Бердяеву сведения о Виши, два письма Бердяева о немецких издателях (от 26.07.1925 и 9.04.1926) и две открытки Шестова (21.02.1929 и 18.05.1929). Письма были опубликованы в журнале «Континент» (№ 30, 1981).

***

После приезда в Париж (лето или осень 1924 г.) Бердяев поселился в Кламаре (Clamart— пригород Парижа). В это время он разошелся со многими старыми друзьями, но многолетняя дружба с Шестовым не только уцелела, но и окрепла. Бердяев пишет:

Я живу в Париже более 20 лет. Париж за это время стал русским культурным центром. И тут жили в это же время люди, с которыми я был связан в прошлом, с которыми был даже близок. Но у меня не было общения и почти не было даже встреч с этими людьми моего прошлого. Большее общение было с новыми людьми. С Мережковским я не встречаюсь долгие годы. Мережковский писал про меня грубые статьи. Со Струве тоже перестал встречаться, он тоже очень резко нападал на меня в печати. С А.Карташевым я почти не встречался, мы очень разошлись политически. Также не встречаемся с Б.Зайцевым. С П.Муратовым, с о. Булгаковым у нас не было никакого разрыва, но мы встречались очень редко и больше на деловых собраниях. Боюсь, что если бы мы встречались чаще, то разошлись бы гораздо дальше. Из старых отношений сохранилась и даже окрепла дружба с Шестовым, с которым у меня бывали наиболее значительные разговоры. (Самопознание, стр.299).

Они часто встречались, и уже в январе 1925 г. Шестов обещал Бердяеву выступить в Религиозно-философской академии. Шестов пишет Бердяеву:

Сейчас получил твое письмо. Само собою разумеется, что я воскресенье 1 — го февраля отстоял, как и обещал

тебе, от всяких на него покушений и готов в этот день читать у вас. Выдумывать новое название для доклада не стоит — пусть так и будет: «Наука и Библия». Собираетесь вы завтра (в пятницу, 23-го января) на вечер Ремизова? Приходите — будет очень интересно. Кроме самого Ремизова — участвуют Плевицкая, Могилевский, Александрович. Ехать недалеко — HotelLutetia. (Париж, 22.01.1925).

О своем выступлении Шестов пишет Ловцкому:

В воскресенье я читал доклад в религ. — фил. Академии. Было много народу, так что хотя плата и была очень скромная (2 фр.), мне пришлось на долю 250 фр. (Париж, 4.02.1925).

Бердяев устраивал у себя в Кламаре разного рода собрания, а по воскресеньям чаепития, после которых происходили беседы на какую-нибудь интересовавшую его тему. Шестов часто бывал на Бердяевских воскресеньях. Так, он пишет Бердяеву:

Ужасная досада! А.Е. опять неожиданно оказывается завтра днем занята и не может приехать в Clamart. Боюсь уже обещать, что приедем в следующее воскресенье: А.Е. никогда себе не принадлежит и не может собой распоряжаться. Но если ничего не произойдет неожиданного — постараемся приехать. Я уезжаю 23 или 24 мая, т. к. придется еще и во Франкфурте читать. Очень бы хотелось повидаться с тобой до отъезда и побеседовать. Может, когда будешь в Париже, завернешь ко мне. Я прочел обе твои статьи о Беме [145] и тоже статью в «Сов. Зап.» [146] — многое бы нужно сказать тебе. Главное, почему ты, который так страстно и неутомимо ищешь Бога (в этом же и смысл русской философии — и именно той, которая, как ты сам указываешь, нашла себе выражение не в ученых трактатах русских профессоров — а в художественном творчестве Пушкина, Гоголя, Толстого, Дост. и т. д.) — идешь все- таки за истиной к «умозрению»? Когда ты, вслед за Беме, утверждаешь, что без нет не может быть да — ты ведь ставишь этим самым навсегда и окончательно истину разума над откровением. А в Писании сказано, что, если будет у вас веры с горчичное зерно — то не будет для вас ничего невозможного. И для Бога возможно да без нет, для Бога возможна свобода и для него и для твари. О Боге спрашивать не нужно, хорош ли он, ибо от него все хорошее. Так учит Писание — мы этого не понимаем — но это и не нужно понять. Нужно только приучиться к свободе мыслить без всяких apriori, и не думать, что только то есть истина, что для нашего разумения кажется возможным. Если увидимся, потолкуем об этом. Как ни интересен Беме (по-моему, его интерес не в том, что он приготовил идеи для нем. идеализма, а в том, что эти идеи его…) — истина, все-таки, в Св. Писании. (Париж, 9.05.1930).

Пьер Паскаль (PierrePascal) регулярно посещал Бер- дяевские воскресенья после своего возвращения из Советского Союза в 1933 г. В статье «Berdiaev— l'homme» он описывает эти собрания:

II у avait des Russes, des etrangers de passage, des Frangais. Apres un moment, autour de la table, on prenait le the, toujours avec une excellente et genereuse patisserie, chef-d'oeuvre de Lydie ou d'Eugenie, en causant de choses et d'autres. Nicolas Alexandrovitch interrogeait, orientait la conversation vers Tentretien plus serieux qui allait occuper le reste de l'apres-midi. Ce n'etait plus l'Academie de Moscou: plus de president ni de proces-verbal des seances, mais Berdiaev n'en dirigeait pas moins les debats. II les animait, les rendait interessants, savoureux parfois, par ses saillies, ses generalisations, ses conclusions categoriques, et les explosions de colere dont j'ai parle… Le regal, pour le commun des auditeurs, etait le duel Berdiaev — Chestov. II manquait quelque chose,