Чтение онлайн

Вернулась собака, или гонец, со своей тростинкой во рту, и в письме было написано их знаками, чтобы нас не оставляли на острове, ибо люди, обладающие парными членами, будут иметь также двойственные умыслы. И ради сохранения мира, которого они всегда придерживались, – они не смогут поддерживать его, если чужеземцы станут могущественными в их стране. Ибо если в стране произойдет какое-нибудь возмущение, то вред будет больше, если будет кому прийти на помощь мятежникам. Потому что мир сохраняется постольку, поскольку нет никого, кто покровительствовал бы недовольным, а если низшие не будут повиноваться высшим, то невозможно будет сохранить мир. Ибо, если нарушители спокойствия не найдут никого, кто присоединился бы к ним, они будут жить в тишине и спокойствии. Ибо животные одной и той же породы живут в мире друг с другом, но если они принадлежат к разным породам, то между ними никогда не бывает мира, и так же будет и у нас с ними. Нехорошо, чтобы чужестранцы стали пользоваться тем, что обитатели острова всегда хранили для себя, не входя в сношения с чужими. Чтобы жить в мире, нельзя вести дружбу с людьми иных обычаев. И так как надлежит отправлять правосудие с полным равенством, то мы должны были бы находиться под таким же покровительством, как и туземцы, и от этого возникла бы вражда, которая стала бы нарушать спокойствие. Поэтому предписывалось не допускать нас на остров, но отпустить в полной безопасности.

Вследствие такого ответа нам позволили свободно уйти с острова, но с такой поспешностью, что не позволили нам даже половины дня остаться там.

Мы ушли даже скорее, чем они требовали, угадывая, что должно было произойти. Потому что едва мы очутились в лодке, как они вошли в свою пещеру и, найдя ее опустошенной, поспешили на берег моря, бросая в нас камнями и обломками скал в таком множестве, что они нас потопили бы тысячу раз, если бы лодке не помогал тянувший ее корабль. Мы подплыли, и я нашел свою супругу и других женщин на корабле охваченными таким желанием видеть нас, словно мы находились в отсутствии много лет.

Так как матросы отдохнули и не оставались праздными, то, когда мы успокоились на своем корабле, мы нашли паруса починенными, снасти и корпус судна приведенными в лучшее состояние и сделанными все необходимые исправления. С благоприятным для моряков ветром мы ушли от этого острова Недосягаемого с запасом продовольствия, достаточным для кругосветного плавания. И, чтобы не быть многословным, по истечении года, после множества перенесенных невзгод, мы находились поблизости от Гибралтарского пролива, где меня постигло величайшее несчастье и беда. Наш корабль шел поврежденный столь длительным безостановочным плаванием и перенесенными бедствиями, когда появился корабль неверных, и в виду Гибралтара они без всякого вреда для себя обстреляли нас так, что мы должны были сдаться. Убив некоторых из наших товарищей, они сейчас же взошли на корабль и захватили мою супругу и служившего нам маленького пажа вместе с женами других товарищей. Но так как это было в виду Гибралтара, а люди там обладают мужеством и человеколюбием, то они со всей возможной поспешностью на десяти или двенадцати лодках явились к нам на помощь под предводительством дона Хуана Серрано и его брата дона Франсиско, который нанес такой же удар мечом отважному предводителю, как и дон Фелис Арьяс, [484] и рассек ему железный шлем и раскроил голову, от чего тот мертвым упал в море, что принесло нам жизнь, а моей супруге смерть, потому что враги, перестав причинять нам вред, отступили и сошли на свой корабль, забрав с собой женщин. Тот, который похитил донью Мерхелину, воспламененный ее красотой, хотел совершить над ней насилие, но она на моих глазах убежала от него, ухватилась за снасти и бросилась в море, причем никто из этих еретиков не поспешил к ней на помощь. Наступила ночь, и жители Гибралтара, преисполненные жалости и сострадания, доставили нас на сушу и оказали нам гостеприимство, удобно разместив в доме дона Франсиско Аумада-и-Мендоса, сами же они вернулись, чтобы попытаться уничтожить этих врагов веры и испанской короны.

Вчера я уехал из Гибралтара, больше желая себе смерти, чем жизни, однако смерти не такой медленной, как наступает эта.

Доктор Сагредо окончил свой рассказ, совершив слезами поминки по своей жене. Оба находившихся с нами пленника хотели утешить его, очень нескладно помогая ему переносить его горе, потому что они насильно хотели заставить его быть веселым. В этом сказывается невежество людей мало знающих, ибо гораздо больше утешается огорченный, когда говорят ему, что он имеет основание быть таким, а не когда хотят, чтобы он имел довольный вид при не давно пережитом страдании. Если хотят принудить скорбящего, чтобы тело его танцевало и плясало, в то время как сам он почти без души, и при помощи глупых доводов и таких грубых утешений, какими были эти, то это все равно, что заставлять реку повернуть вспять ее течение. Скорби опечаленных и грустных надлежит облегчать, давая им понять выражением своего лица, что часть их печали захватывает и других, что у них в избытке поводов, чтобы быть грустными, ибо когда у них есть, кто сострадает вместе с ними, то, если они еще не утешаются совсем, скорбь их, по крайней мере, уменьшается. Для двух категорий людей я считаю неприменимым, чтобы кто-либо прекословил им, когда происшествие еще свежо: для холериков и меланхоликов – потому что тогда для тех и других несчастье становится гораздо большим.

Одному не очень мудрому судье, когда он только что поужинал, взбрело в голову наказать плетью одного почтенного человека, и когда он приказал зажечь факелы для такого празднества, то город возмутился и по этому поводу начали кричать, он же вспыхнул еще больше, до такой степени, что призвал палача с твердым решением совершить это вследствие противодействия, какое ему оказывали. Когда дело совсем было уже погибло, подошел один рассудительный человек и сказал:

– Хорошо, что сеньору коррехидору препятствуют, хотя он имеет столь серьезные основания. Пусть ваша милость накажет его, ибо все будут рады этому. Но, чтобы они не обжаловали этого решения в высшую инстанцию, пусть ваша милость призовет писца и произведет небольшое следствие.

Это удовлетворило судью, и уже при допросе второго свидетеля у него прошли его страстное желание и возбуждение мозга, ибо эти две страсти не допускают противоречия, а поддаются только спокойному совету.

Так как пастухи или разбойники, как было сказано, чувствовали себя в опасности, то они не хотели отпускать на свободу тех, кого держали в пещерах, и не давали прохода тем, кто хотел продолжать свой путь, чтобы не было столь достоверных свидетелей, потому что им казалось, что их преступления не были вполне доказаны. Они поймали молодого очень красивого пажа, шедшего в одиночестве, и, привязав его около нашей пещеры, они хотели пытать его, чтобы он сказал, с кем он шел и почему он опередил своих спутников, так как разбойники думали, что его выслали вперед на разведку местности и что его господа были богатыми людьми или шли сюда для того, чтобы причинить им вред, от которого они потом уже не могли бы оправиться. Так как паж отрицал это и не мог сказать им, что они от него требовали, они приказали ему раздеться, чтобы пыткой заставить его сказать правду. Тот с большим самообладанием и учтивостью спросил их, кто был предводителем или главой этой шайки. Ему ответил Роке Амадор, [485] ибо так его звали:

– Это я; почему вы спрашиваете об этом?

– Я спрашиваю об этом потому, – сказал паж, – что я много наслышался о вашей справедливости и власти над подчиненными и что вы никогда не оскорбляли того, кто говорит вам правду, – и с этой уверенностью я расскажу вам, кто я.

Так как эти разбойники и пастухи считали эту Сауседу своей защитой и священным убежищем, то они жили как люди, которым не предстоит умирать, предаваясь всем порокам, какие есть на свете, грабежам, убийствам, кражам, разврату, игре, самой грубой ругани. И так как это пастбище было очень большим, ибо имело шестнадцать лиг в поперечнике, и в некоторых частях так густо заросло деревьями и кустарниками, что животные терялись в них, не находя дороги к своим жилищам, – то они не чувствовали страха ни перед Богом, ни перед правосудием и жили без порядка и справедливости, каждый следуя своей прихоти. Только когда они собирались, чтобы делить награбленное у бедных путников, тогда бывало у них много порядка и они давали отчет о своей деятельности.

Подошел один мошенник в рубашке и шароварах, проигравший все остальное, и, неистово проклиная свою судьбу, приостановил пытку пажа, говоря:

– Да будет проклят Богом тот, кто изобрел игру и кто научил меня играть! Эти руки, могущие свалить быка, не могут одолеть судьбы! Но они, должно быть, прокляты, потому что они бросили против меня тридцать пинт [486] в пользу какого-то полуцыпленка или полузайца! Есть здесь кто-нибудь, кто хотел бы убить себя вместе со мной? Есть какой-нибудь дьявол со своими орлиными ногами, который вышел бы против меня, чтобы помочь мне убить себя, раз уж он не помогает мне в игре? Ведь в мои лапы не попало ни одного гроша, которого сейчас же у меня не отобрали бы! Разве не довольно я прибегал к обманам и пользовался шулерскими приемами, чтобы не пошло все к черту? Клянусь, что мне нужно идти играть на галеры, может быть, там или черт возьмет меня, или мне больше повезет! Но он всегда овладевал мной, как только я брал карту, ибо я тысячу раз клялся никогда не держать банк и дьявол постоянно напоминает мне эти клятвы. На те деньги, какие я ему дал от выигрыша, он вошел в игру, чтобы содрать шкуру с меня живьем. Но около него устроился другой, такая же большая курица, как и он, который все время желал, чтобы я проигрывал. Чего они смеются? Что я, какой-нибудь рогатый, что ли? Лжецы они все, кто смеется.

– Они смеются, – сказал предводитель, – над тем вздором, какой вы говорите. Замолчите, и раз вы знаете, что вам не везет, не играйте и не произносите проклятий, иначе я велю вас три раза вздернуть на дыбу.

– Было бы гораздо лучше, – сказал он, – дать мне три эскудо, чтобы я мог еще раз попробовать руку, и дать поесть моей девочке, потому что я проиграл все, что она мне принесла.

Это дьявольский порок, более захватывающий, чем все другие, каким предаются люди, ибо игрок никогда не бывает спокоен: если он проигрывает, он продолжает играть, чтобы отыграться; если выигрывает – чтобы выиграть больше. Он влечет за собой позор, пренебрежение добрым именем, нищету, от которой страдают жена и дети. Он делает скупым в необходимом, чтобы сохранить деньги для игры, и приводит к преждевременной старости. А когда человек много выигрывает, знакомые игроки начинают приходить играть в его дом, где, если он может переносить их, он подвергается со стороны всех дерзостям, обжигающим его душу. Так как большая часть их – люди без твердых правил, они позволяют себе говорить всякие вольности, а если не переносить этого молча, они больше не дадут ему выигрывать. Предающиеся этому пороку настолько ленивы – поведение людей низкого положения, – что забывают о чести, чтобы обильно есть и пить. Если играют кабальеро и те, кто обладает определенным доходом и состоянием, в то время, когда они бывают праздными после выполнения всех своих обязанностей, – это не заслуживает порицания, потому что они избегают таким путем поступков более вредных и безобразных. Но кто, имея четыре реала на содержание своего дома, проигрывает сто, – что может он сделать, как не заплатить их драгоценностями и одеждами своей жены, наготой и голодом своих детей? Он вынужден совершать еще худшие поступки, как этот несчастный, к которому питают отвращение даже те, кто являются его товарищами в его преступлениях, кражах, убийствах и насилиях.

Он окончил свои сетования, и так как уже наступила ночь, то допрос пажа прекратился и его поместили в отделение нашей пещеры, чтобы он не мог подать знака тем, кто – как они думали – шел вслед за ним, наказав нам, чтобы мы не говорили с ним ни слова и не давали ему никаких советов под страхом, что они нас убьют. Паж всю ночь вздыхал, и если по временам засыпал, то просыпался в величайшей тоске, а мы не имели смелости спросить его, на что он мог жаловаться или что с ним.

Так как разбойники были настороже из-за полученных сведений, ибо дело шло не меньше как об их жизнях, ночью они укрылись в таких местах, где их не могли бы найти, а таких мест было там достаточно. И из-за всякого шума, поднятого людьми или животными, они беспокоились и прятались. На рассвете они начали обходить пещеры, где они держали узниками задержанных путников, и когда они пришли в нашу, то нашли нас в том же положении, как оставили, не сказавшими пажу ни одного слова. Пажа они вызвали прежде всех других, желая заставить его сказать им все, что они спрашивали у него. Паж сказал очень учтиво и умно:

– Сеньор Роке Амадор, вчера я спросил, кто был главой и предводителем этих людей, потому что, если бы это были вы, я считал бы свое положение безопасным благодаря вашей доброй славе. Ибо не будет для вас подвигом мучить такого одинокого и жалкого червя, как я, ни марать вашу репутацию, применяя вашу доблесть на том, что скорее может обесчестить вас, чем увеличить вашу славу. Если, руководя и управляя такими необузданными людьми, вы приобрели славу, какой пользуетесь во всей Андалусии, то что стали бы говорить теперь, если вы разрушите это доверие к вам, унизив себя такой скромной добычей, вы, столь храбрый орел? Больше славы – сохранить уже приобретенную и добытую собственной отвагой репутацию, чем подвергать ее опасности и рисковать тем, что уже принадлежит вам. Вы всегда хвастались справедливостью и искренним состраданием. Было бы несправедливо, чтобы теперь только со мной вы обошлись иначе.