Чтение онлайн

— Виден Нью-Йорк!

Все бросились наверх. Огромный город светился миллиардами электрических огней.

Крыши нью-йоркских небоскребов упирались в мрачные декабрьские тучи. Корабль быстро приближался к порту. Мы проплывали мимо статуи Свободы. Этот громадный монумент, изображающий женщину с факелом в руке, обращен лицом к Европе, он защищает царство доллара, железа, стали, угля, золота и порока.

Ничто в мире не отражает столь явственно все лицемерие и ложь капитализма, как статуя Свободы.

Когда теплоход вошел в порт, нас ошеломил мощный гул машин, похожий на глухое рычание диких зверей, вцепившихся друг в друга.

Продобоболос стоял рядом со мной и беззвучно плакал. Слезы, капля за каплей, текли по его морщинистому лицу. Он дрожал, как испуганный ребенок, который, однако, не хочет, чтобы взрослые заметили его страх.

— Что случилось, почему вы плачете?

— Случилось страшное. — Грек взял меня под руку и подвел к борту корабля, где нас никто не мог слышать. — Я прожил двадцать семь лет в этом страшном городе, — начал он. — Впервые я приехал в Америку еще юношей. Мои родители умерли, и на родине у меня оставалась только замужняя сестра. Двадцать семь лет назад я приехал в Нью-Йорк, имея много долгов и никаких знакомых, не зная ни одного английского слова.

Первую работу я нашел в конторе, которая занималась развозкой льда, и прослужил там шесть лет. Каждое утро я вставал на рассвете, катал тележку по улицам, вытаскивал из нее железными щипцами большие куски льда, взваливал их себе на плечи, как восточный кули, и тащил в дом. Надо было до полудня развезти весь лед жителям города. Я получал шесть долларов в неделю. Большую часть из них откладывал на погашение долга и существовал на те гроши, которые оставались.

Я жил хуже скотины: ютился в подвале и по много дней не видел горячей пищи. За шесть лет работы в компании по доставке льда мой заработок увеличился только на пятьдесят центов. Однажды я проснулся среди ночи и почувствовал, что не смогу выйти на работу. Не мог даже одеться — так болело все тело. Я пролежал в подвале целых десять дней. Когда, выздоровев, вернулся на работу, оказалось, что меня уже вычеркнули из списка служащих.

Несколько недель я скитался без работы и наконец устроился на металлургический завод. Я чувствовал себя счастливым. Работа была во много раз тяжелее, зато платили втрое больше.

Двадцать один год я простоял у раскаленной печи, плавящей металл. Лицо и руки обгорели так, словно я полвека работал под палящим южным солнцем. За эти годы я скопил три тысячи долларов и решил вернуться на родину, чтобы построить свой собственный домик и дожить свой век в тиши и спокойствии. Я вернулся в свое родное село. Мало кто помнил меня — ведь прошло столько лет! Многие советовали мне купить небольшой участок и так же, как мой отец, заняться земледелием. Но я слишком устал за эти годы и желал только одного — покоя. Все накопленные в Америке деньги я отвез в город и положил в банк, надеясь найти легкую работу и спокойно жить на проценты от вклада. Как маленький, я радовался тому, что больше не услышу утром заводского гудка. Но не прошло и двух месяцев, как началась эта проклятая греко-турецкая война. Все перевернулось вверх дном. Цены на продукты поднялись, драхма обесценилась. Плоды моего двадцатисемилетнего каторжного труда в один день пошли насмарку, я стал таким же бедняком, каким был до отъезда в Америку.

Вот почему я ненавижу Грецию, родину философов. Эта война была нужна богачам. Они наживались на ней.

И вот я снова возвращаюсь в этот страшный город, чтобы провести у раскаленной печи остаток своей жизни… Сейчас в этом грохоте машин, мне чудится скрип костей тех, кого погубил Нью-Йорк.

В воспаленных, с обгоревшими ресницами глазах Продобоболоса был ужас, губы его вздрагивали. Мы пришвартовывались. Матросы спускали трап.

Пассажиры покидали корабль. После всех формальностей в таможне Продобоболос подошел ко мне и, пожимая мне руку, сказал:

— Прощайте, кто знает, увидимся ли мы еще.

Балтачис и Бремер провожали нас шутками…

Я смотрел вслед Продобоболосу, пока он не затерялся в уличной сутолоке города-спрута.

Мистер Коллинз вошел в нью-йоркский отель «Уолдорф-Астория» и снял номер на неделю. В холле к нему подошла красивая женщина в черном шелковом платье.

За сорок лет торговой деятельности и двадцать пять лет семейной жизни Коллинз знал только два дома: огромное тринадцатиэтажное здание своей фирмы, где работало более тысячи человек, и особняк, где жила его семья — супруга и дети.

Мистеру Коллинзу было более шестидесяти лет. Ловким молодым человеком он начал свою карьеру, работал диспетчером на железной дороге с недельным заработком и четыре доллара, а потом так преуспел, что стал хозяином крупной фирмы. На это ушло сорок лет жизни, в которой не было места ни цветам, ни женщинам.

— Чем могу быть полезен? — спросил мистер Коллинз красивую женщину, взявшую его под руку, и почувствовал вдруг волнение, которого давно не испытывал.

— Ничем, — проворковала она, — я просто хочу познакомиться с вами. Мой покойный муж тоже был коммерсант.

После минутного колебания мистер Коллинз смерил взглядом стройную высокую незнакомку и улыбнулся.

— Выйдем на улицу, — предложил он.

— Пожалуйста, — ответила она.

Пока закрытая машина неслась по набережной Гудзона, мистер Коллинз и его спутница не обменялись ни единым словом: женщина лежала в объятиях пожилого коммерсанта, прильнув к нему всем телом.

По возвращении в отель «Уолдорф-Астория» мистер Коллинз записал в книге для приезжих: «Господин и госпожа Коллинз».

Они поднялись в номер.

Через два часа мистер Коллинз спустился в холл и, как всегда, подал жене телеграмму:

«Здоров, вернусь через неделю, как кончу дела.

Нежно целую, Уолдо».

Он сам отнес бланк в почтовое отделение, помещавшееся напротив, чтобы служащие отеля не узнали, кому адресована телеграмма.

Переодевшись, новая знакомая мистера Коллинза, звали ее миссис Чепмен, спустилась в холл и, бросив беглый взгляд на управляющего, вышла на улицу, села в машину и мгновенно затерялась в огромном городе.

А мистер Коллинз, отправив телеграмму, поспешил по делам. Предстояло закупить у разных нью-йоркских фирм товаров более, чем на два миллиона долларов. Сначала он отправился в контору фирмы «Уоллорт», где собирался заключить сделку на поставку большой партии товаров. Однако миссис Чепмен не выходила из головы, в ушах звучал ее голос, так хотелось вернуться поскорее к ней, но дела… привычка взяла верх.

По заранее намеченному плану в этот день ему следовало посетить еще три фирмы.

Машина миссис Чепмен остановилась перед виллой на берегу Гудзона, ворота открылись и пропустили ее под чугунные дугообразные своды. Машина подкатила к большим дверям виллы, которые два негра широко открыли, и миссис Чепмен поднялась прямо в спальню мистера Хопкинса.

Мистер Хопкинс — старый капиталист. Отойдя от торговых дел, он поселился в этом роскошном, загородном особняке, откуда не выезжал круглый год.

Жену и детей он отправил на курорт в немецкий город Висбаден, а сам остался в одиночестве, на вилле, тщетно борясь с давно мучившей его бессонницей. Миссис Чепмен ежедневно приезжала к нему на два часа. Иногда она растирала спиртом сухое, немощное тело, иногда поглаживала, массировала голову, и он засыпал — большего старику не нужно было. По истечении двух часов миссис Чепмен, утомленная, бесшумно поднималась, брала со стола чек на тысячу долларов и тихо, стараясь не нарушить сон мистера Хопкинса, удалялась.