Чтение онлайн

– Понимаешь всю пикантность, представляешь?

В трубке, очевидно, поняли всю пикантность, потому что Шота закивал головой.

– Учти, родной мой, подобные ошибки стоят головы.

Потом он положил на стол и вторую трубку, и она продолжала тявкать рядом с квакающей первой.

– С этим Гаргадзе просто умора… Такой болван, будто и не грузин вовсе.

– Чем провинился Гаргадзе? – вежливо спросила я.

Шота не ответил. Встал из-за стола, подошел к книжной полке, сунул руку между седьмым и восьмым томами сочинений Ленина и достал оттуда два бокала и бутылку армянского коньяка.

– Предлагаю выпить за начало твоей счастливой супружеской жизни.

– Шота Георгиевич, вы забыли повесить трубки, и у вас телефон теперь занят. К вам же не дозвониться.

– Телефон занят, потому что хозяин занят…

Первую трубку он бросил на рычаг, а второй что-то приказал. Среди непонятных гортанных звуков я уловила слова «Афон» и «Штерн». Мы выпили коньяка, и тут снова зазвонил телефон. Шота выслушал сообщение.

– Слушай свою телеграмму: «Буду Афоне пятнадцатого скорым Москва – Тбилиси зпт проверь расписание тчк безумно соскучился зпт трудом дотягиваю последние дни нежно целую твой Витя».

– А как же тайна переписки, Шота Георгиевич?

– Ой, не смеши, – замахал он рукой. – Дай лучше краткое описание лица.

– В каком смысле?

– В прямом. Как он выглядит?

– По-моему, прекрасно. Но вам-то какая разница?

– Глупый вопрос! Мне же нужно, чтоб его узнали, культурно встретили и попросили ехать до Сухуми.

Витин словесный портрет был тотчас передан одной из трубок.

По дороге в пансионат «Синоп» Шота рассказал о том, как опростоволосился начальник Сухумского ОБХС тов. Гаргадзе. Раз или два в году в нем просыпались служебное рвение и охотничий азарт. Три дня тому назад он узнал, что готовится вредительская для социалистической системы хозяйства акция, и поспешил вмешаться. А зря. Некий молодой человек осуществлял связь между совхозами и продовольственными базами. Он приехал к поставщикам, нагрузился ящиками яиц и, вместо того чтобы чинно везти их в Сухуми, повернул в ближайшие субтропические джунгли, иными словами, в Государственный им. Шота Руставели Ботанический сад. Там молодой человек вынул из кармана пиратски изготовленный штамп и начал ставить на яйцах печать «диетические» и дату.

Плебейские яйца стоят девяносто копеек десяток, диетические же – один рубль тридцать копеек. Вот и сосчитайте выручку. Гаргадзе эту махинацию выследил. Он лежал, притаившись в кустах рододендрона, и фотографировал молодого человека. Когда же тот кончил штамповать свои яйца, Гаргадзе выскочил, как леопард, и его арестовал. А зря… Юноша оказался племянником тогдашнего премьер-министра Абхазии, что ленивый Гаргадзе не потрудился выяснить заранее. В камере молодой человек симулировал самоубийство, слегка порезав руку около локтя. Интересно знать, как в камере оказалась бритва. Гаргадзе в тот же день слетел со своего поста.

– И правильно, – сказал Шота Георгиевич, – соображай, на кого руку подымаешь. Самое большое, на что он может теперь рассчитывать, – это на вшивую должность редактора журнала «Правоведение»…

На дверях дирекции пансионата «Синоп» висела табличка: «До конца сезона мест нет».

Директор встретил нас почтительными поклонами и лишь осмелился спросить, мыслю ли я комнату с видом на море, или на их «всемирно известный» розовый сад. Я сказала, что мыслю комнату подешевле. Этот ответ показался моему благодетелю обывательским. Шота назидательно сказал, что во время медового месяца деньги не стоят ничего.

– Деньги вообще ничего не стоят, – сказал директор пансионата и, подняв к облакам выпуклые глаза, мысленно пересчитал свои миллионы.

Затем он повел нас по «Синопу», и я выбрала очень славную комнату с двумя железными кроватями, двумя тумбочками, двумя стульями и раковиной. Примерно так выглядит американская казарма.

Как пишут в английских романах, «утомленная долгим путешествием, не снимая дорожного платья, я бросилась на кровать и крепко уснула».

В семь часов пятнадцать минут в комнату постучали. На пороге стоял незнакомый мужчина, заросший иссиня-черной щетиной, в кепке-«аэродроме». Он протянул мне руку и мрачно сказал:

– Ашот, трикотаж.

Я спросила, как это понимать.

– Буквально. Ведаю абхазским трикотажем.

– А где Шота Георгиевич?

– С пяти в «Эшери». У него ЧП, комиссия из Тбилиси. Покинуть их не мог, велел вас привезти.

Мы сели в ту же белую «Волгу» и отправились в «Эшери». Ресторан этот совершенно прелестный. Расположен он в гротах, на уступах гор, и между столиками журчат и вьются горные ручейки. Разноцветные, спрятанные в замшелых камнях лампочки освещают галечное дно и мелькающую форель, бросают таинственные блики на кусты рододендрона и лавра. Выбитые в скале ступени соединяют главный зал с «кабинетами». В один из кабинетов и привел меня Ашот-трикотаж.

Стол был накрыт на троих и, Боже, что это был за стол! Пир запахов и цветов. В центре высилась башня маринованных закусок, перевитая, словно плющом, кинзой и тархуном. На блюде покоился жареный поросенок, из его пасти торчала бумажная роза. Дымились хачапури. Лобио и сациви издавали аромат нездешних трав. Между блюдами мерцали бутылки коньяка и грузинских вин. Мы начали ужинать в полном молчании. От главного зала нас отделяла лишь бархатная портьера, и, хотя я не видела, что там происходит, до нас доносились голоса, смех и звон бокалов. Но вот заиграла музыка, задвигались стулья. Портьера отодвинулась, и в кабинете возник Шота. Рыжие кудри ореолом вились вокруг его головы, конопатое лицо побагровело и лоснилось. Шота был более чем навеселе.

– Кушай не стесняясь, не заботясь и не торопясь, – сказал он. – Тебе предстоит провести тут пару часиков. Скоро велю подавать шашлыки и табака… Лучшие в Абхазии и в мире. А я, как разделаюсь с начальством, так и присоединюсь.

– С кем ты там любезничаешь, Шота? – Из-за портьеры выглянул стройный седовласый человек с наружностью светского льва. Увидев меня, он сделал круглые глаза и тихо свистнул.

– Школьные друзья, абсолютно ничего интересного, – забормотал Шота, оттесняя седовласого плечом.

– Да неужели? А по-моему, очень даже интересно. – Светский лев шагнул в кабинет. – Это Ашотик-то – школьный друг? Ну и чувство юмора у тебя, специфическое… Ашот, ты хоть знаешь, что значит слово «школа»?

Ашот стоял, вытянувшись по стойке смирно, и отвечать не осмеливался.

– А барышня откуда? Я в твоих курятниках ее раньше не встречал.

– Не барышня она вовсе, а жена закадычного друга, гениального математика из Ленинграда. Он завтра к нам приезжает.

– А пока что ты барышню развлекаешь… похвально… Сниму-ка я с тебя часть заботы. Можно с вами потанцевать? – обратился он ко мне и, не дожидаясь ответа, добавил: – Пойду закажу танго для начала.

Седой вышел. Трикотаж все еще не смел шевельнуться.

– Это Павлик Берзенешвили, генеральный прокурор Грузии, – скороговоркой выпалил Шота. – Развратник и угодник, практически бонвиван. Не вздумай с ним связываться.

Он сунул руку в карман, вытащил револьвер и ловко бросил его мне на колени. От неожиданности и прикосновения холодного металла я вся сжалась и успела лишь прикрыть револьвер полой скатерти, как прокурор появился опять.

– Не откажете? – Он протянул мне обе руки.