Чтение онлайн

«Переулок, где я живу, – пишет Клюев 23 февраля 1936 года В.Н. Горбачевой, – по ворота и до крыш завьюжен снегом, но уже начали сизеть и желтеть зори. Я часто хожу на край оврага, где кончается Томск, – впиваюсь в заревые продухи, и тогда понятней становится моя судьба, судьба русской музы, а может быть, и сама Жизнь-матерь. <...>

Одним словом, преувеличивать нечего – кой-что пережито и кой-чему я научился, и многое понял. Особенно музыку. Везде она звучала – и при зареве костров инквизиции, и когда распускается роза. Извините меня за эти известные строки! До Прощенного Воскресенья бабы и мужики – соседи по избе всю неделю пили и дрались, сегодня же, к моему изумлению, все перекланялись мне в ноги, стукая о пол лбом. «Прости, мол, дедушка, знаем, что тебя обижаем!» И я всем творил прощу. Весь этот народ – сахалинские отщепенцы, по виду дикари, очень любят сатиновые, расшитые татарским стёгом рубахи, нежно розовые или густо-пунцовые, папахи дорогого Кашмира с тульёй из хорошего сукна, перекрещенной кованым серебряным галуном, бабы любят брошки «с коралловой головой», непременно в золоте – это считается большой модой – и придает ценность и самой обладательнице вещи. Остячки по юртам носят на шее бисерный панцирь, с огромным аквамарином посредине; прямо какая-то Бирма! Спят с собаками. Нередко собака служит и подушкой. Избы у всех обмазаны изнутри, тепла ради, глиной и выбелены. Под слоями старого мела – залежи клопов. В обиходе встречаются вещи из черненой меди, которые, наверное, видели Ермака и бывали в гаремах монгольских Каганов. Великое множество красоты гибнет. Купаясь в речке Ушайке, я нашел в щебне крест с надписанием, что он из Ростова и делан при князе Владимире. Так развертывается моя жизнь в снегах сибирских».

За время между мартом и июлем писем не сохранилось. Неудивительно. 23 марта 1936 года Клюев был вновь арестован и привлечен к ответственности «как участник церковной контрреволюционной группировки». Освободили же Клюева в начале июля «ввиду приостановления следствия по делу №12264 ввиду его болезни – паралича левой половины тела и старческого слабоумия» (документ опубликован Л.Ф. Пичуриным). Кто еще проходил по делу № 12264, – не установлено.

Об этом четырехмесячном периоде своей жизни Клюев сообщил Н.Ф. Садомовой (не упоминая, естественно, об аресте) в июле-августе 1936 года:

«С марта месяца я прикован к постели. Привезли меня обратно к воротам домишка, в котором я жил до сего, только 5-го июля. Привезли и вынесли на руках из телеги в мою конуру. Я лежу... лежу. Мысленно умираю, снова открываю глаза – всегда полные слез. <...> В своем великом несчастии я светел и улыбчив сердцем. Я посещен трудной болезнью – параличом левой стороны тела. Не владею ни ногой, ни рукой. Был закрыт и левый глаз. Теперь я калека. Ни позы, ни ложных слов нет во мне. Наконец, настало время, когда можно не прибегать к ним перед людьми, и это большое облегчение. За косым оконцем моей комнатушки серый сибирский ливень со свистящим ветром. Здесь уже осень, холодно. Грязь по хомут, за досчатой заборкой ревут ребята, рыжая баба клянет их, от страшной общей лохани под рукомойником несет тошным смрадом. Остро, но вместе нежно хотелось бы увидеть сверкающую чистотой комнату, напоенную музыкой «Китежа» с «Укрощением бури» на стене, но я знаю, что сейчас на берегу реку Томи, там, где кончается город, под ворохами ржавых осенних листьев и хвороста найдется и для меня место. Вот только крест некому поставить, а ворота туда, в березовую рощу, всегда открыты...».

Жалобы на новых хозяев, у которых приходится снимать угол, слышны почти в каждом письме. «На меня, как из мешка, сыплются камни ежечасных скорбей от дальних и лжебратий, и ближних – с кем я живу под одной крышей» (25 октября 1936 года). «За досчатой заборкой от моей каморки день и ночь идет современная симфония – пьянка, драка, проклятия, рев бабий и ребячий, и все это покрывает доблестное радио. Я, бедный, все терплю» (начало 1937 года). Но его духовная жизнь не угасает и в этих невыносимых условиях: «Все чаще и чаще захватывает дух мой неизглаголанная музыка». В письмах Клюева последних лет – обилие цитат из Гомера, Феогнида, сектантских гимнов, не говоря уже о Евангелии.

О последних днях Клюева до недавнего времени было известно мало. Бытовали две версии относительно его гибели. Одна из них восходила, видимо, к А.Н. Яр-Кравченко, утверждавшему, что в 1937 году он получил от Клюева письмо, в котором поэт уведомлял своего младшего друга, что освободился и выезжает в Москву. На основании этого и возникла легенда, будто Клюев умер на одной из станций Сибирской магистрали; при нем был якобы «чемодан с рукописями». Пересказанная Ивановым-Разумником в его книге «Писательские судьбы», эта легенда получила широкое распространение.

Другие свидетельства указывали на то, что Клюев умер в томской тюрьме. Это с определенностью заявлял, например, В.А. Баталин, ссылаясь на рассказ одного бывшего сержанта, находившегося с ним совместно в Севвостлаге.

Однако в 1989 году стало известно, что Клюев был расстрелян в октябре 1937 года по приговору «тройки» – «за контрреволюционную повстанческую деятельность». Открывшиеся материалы клюевского «дела» помогли уточнить, как это случилось.

Начнем с документа, сохранившегося в деле №12301 «по обвинению гр-на Клюева Николая Алексеевича по ст. 58-2-10-11 УК РСФСР». Документ этот – удостоверение № 4275, выданное (взамен паспорта) Томским горотделом Управления НКВД по Запсибкраю 5 января 1937 года в подтверждение того, что Клюев «состоит на учете в Томском горотделе НКВД и обязан проживать в гор. Томске без права выезда за пределы указанного пункта». Кроме того, Клюеву, как и любому административно ссыльному, следовало дважды в месяц, 1-го и 20-го числа, являться на регистрацию. (В последний раз он отметился 7 мая вместо 1-го – должно быть, в праздничные дни не регистрировали).

В апреле-мае 1937 года Клюев еще на свободе, пишет и получает письма. «Я последние три месяца не вставал с койки – все болел и болел», – пишет Клюев Н.Ф. Садомовой 6 апреля. «Восемь месяцев не был из-за болезни в бане. Самому не дойти, а помочь некому» (В.Н. Горбачевой, апрель). Последнее из сохранившихся писем Клюева – от 3 мая 1937 года к В.Н. Горбачевой; в нем сообщается новый томский адрес: Старо-Ачинская, 13.

Знал или догадывался Клюев, что в эти самые месяцы в местном НКВД уже во всю раскручивалось дело «Союза спасения России» – монархо-кадетской организации, которая якобы готовила вооруженное восстание против Советской власти. Уже в конце марта начальник Управления НКВД Миронов дал «ориентацию» – «тащить <Клюева> именно по линии монархически-фашистского типа, а не на правых троцкистов». В качестве одной из центральных фигур следствие избирает, помимо Клюева, княгиню Е.А. Волконскую, вдову высланного в 1930 году из Ленинграда архитектора А.В. Волконского.

Из материалов дела, опубликованных Л.Ф. Пичуриным, не вполне ясно, в какой степени Клюев был действительно связан с этой княжеской парой. Собственно, князь умер в феврале 1935 года – если даже Клюев и успел познакомиться с ним, то общение длилось совсем недолго. О знакомстве его с княгиней (в Томске она служила домработницей) ничего не известно. Арестованная в конце мая 1937 года, Елизавета Александровна на допросах держалась твердо, имени Клюева не назвала (да и вообще никого не оговорила), виновной себя не признала и была, естественно, расстреляна.

Младший лейтенант Горбенко (именно ему было поручено дело «Союза») допросил тем временем (в апреле и мае 1937 года) еще ряд административно ссыльных – юриста П.А. Ивановского; юриста Г.В. Лампе, немца по национальности, преподавателя английского языка; А.П. Успенского, преподавателя русского языка и латыни в местном мединституте; и др. Из них старательно «выдавливается» имя Клюева как участника и главаря монархической организации (подчеркнем еще раз: несуществующей!). Не все арестованные, правда, дают поначалу нужные следствию показания. Наиболее «податливым» оказался аспирант томского мединститута А.Ф. Голов.

«В разговорах со мной, – показывает Голов, – Ивановский неоднократно рассказывал мне о писателе Клюеве, который выслан в Томск за какие-то контрреволюционные преступления, в частности, он якобы писал и пишет стихи антисоветского направления. Я лично Клюева не знаю. Ивановский неоднократно собирался меня познакомить с ним. Кроме того Ивановский упоминал фамилию Лампе, с которым он поддерживал дружеские отношения, но я с ним ни разу не встречался. Помимо этого Ивановский поддерживал связь с бывшей княгиней Волконской, проживающей в Томске, ее я встречал на квартире Ивановского раза два-три, но он меня с ней не знакомил».

В одном из протоколов допроса, подписанных Головым, который целиком признал свою причастность к контрреволюционной организации, есть также слова о том, что «Клюев и Волконская являются большими авторитетами среди монархических элементов в России и даже за границей... В лице Клюева мы приобрели большого идейного и авторитетного руководителя, который в нужный момент поднимет знамя активной борьбы против тирании большевиков в России... Клюев очень интересуется, кто из научных работников томских вузов имеет связь с заграницей».