Чтение онлайн

— Слушаю и записываю. Что-то я никак не пойму: и кто ж это поедет со мной вместо Вали? — сжалась в ироническую пружину Вера.

— Вера, ты можешь быть серьёзной?

— А ты?

Вера стала пробираться к выходу. Чёрт! Осталось ли это незамеченным?

Начать дело правильно — значит увидеть его конец. Надо посчитать варианты и оценить самый скверный.

Конец — в месткоме?

Бр-р…

Наше первое свидание — в сквере — она назначила сама.

Я слежу из дальнего угла сквера.

Сидит на лавочке с каким-то интеллигентом. Он случаен или»…

Нет, она с ним не разговаривает.

К интеллигенту подходит некто с тощей бородёнкой.

Если Спаситель нашивал потёртые джинсы, то этот точь-в-точь Иисус Христос.

Они уходят.

Я не поддаюсь крайностям молодёжной моды. Однако чуть-чуть припустил, правда, только сзади, но лишь для того, чтобы бритым затылком не смахивать на функционеров.

— Вера, извини, двадцать минут ждал автобуса. Что случилось? Это свидание или выяснение отношений?

Вера теребила замочек своей сумочки, то раскрывая, то закрывая её. Молча. Неожиданно к её ногам упало что— то блестящее. Вероятно, из сумочки. Теперь мне предстояло только нагнуться, чтобы определить неизвестное в этой задаче. А-а, золотой старомосковский ключик. Бородка припаяна медью. Он обжигает пальцы, когда открываешь двери незнакомой квартиры…

В чужой комнате у нас ничего не происходит.

Мы молча пьём холодный чай.

«Вечерка» служит скатертью в нашей вокзальной сервировке. Постукиванием пальца я по крупинке сбрасываю соль с кончика ножа на газету. Это требует сноровки. Вот на полированной нержавейке словно бы и не было соли. Сверкает, чистая, словно бы вы-мы-та-я, из магазина.

Хорошо ли подсматривать?

Почему мне пришла в голову эта мысль?

Вера посматривает на меня, как на ледяную воду.

Ах, вот почему!

Жил-был писатель Олеша.

Чем отличается настоящий писатель от ненастоящего.

Графоман напишет: «… свитер с чередующимися крупными жёлтыми и чёрными горизонтальными полосами, плавно переходящими одна в другую».

Писатель, например Олеша, напишет просто «… свитер цвета осы».

Юрий Карлович пишет, словно бы разговаривает с собой.

Читатель подслушивает.

Это хорошо. Так лучше идёт работа у них двоих. Но не у нас.

Так делаются нужные открытия.

Маленькие: «…соль не оставляет следов на зеркале ножа».

Большие: умирание — это процесс сокращения круга зримых вещей, их смысла…

Если б я произнёс всё это вслух, она оценила бы?

Достаточно ли женщине иметь только античную фигуру гетеры?

Может быть, это и есть идеал женщины?

Я вдруг вижу Веру. В глазах у неё испуг, затем обычное оценочное выражение: «Нет, и ты мне не нужен!»

— Вчера погубил одессита. (Зачем я говорю это?) Хороший одессит был. Красивый.

Мне начинает нравится, как я леплю образ.

— Зачем же ты это сделал?

(Она заинтересовалась. Сработано хорошо.)

— Ты же знаешь, как важно мне сейчас произвести впечатление на шефа. Надо. Я всё ещё и. о. Исполняющий обязанности. Слышишь, как звучит мерзко?

— В тебе всегда жил палач.

— Такой же большой, как в Главном?

— Можно больше ясности?

— Можно. Шефу до зарезу нужно завалить проект параллельной организации. Ты же знаешь. Он поручил мне выступить с докладом. Я выступил.

— Удачно?

Решили создать комиссию для повторной экспертизы. Так что ему конец.

— И ты доволен?

Одессит в заключительном слове говорил какие-то жалкие слова. Он всё твердил: «У меня дети». Но все поняли у него будут большие неприятности на службе. Вернуться к одесскому начальству с заваленным проектом — для него действительно катастрофа. Но мне его не жалко. На его месте мог бы быть и я.

— Как?!

— Так.

Вот уже три недели — с Верой только служебные отношения.

Помнится, в детстве я дрался с Толькой Чучкиным.

Решался вопрос о «монархе». Нас окружили сопливые подданные. И мы сосредоточенно молотили друг друга. Вернее, верзила просто избивал меня. А я, плохо соображая (лицо уже было деревянным), автоматически продолжал наносить куда-то удары.

И кончилось дело тем, что Толька заревел и побежал.

С тех пор я крепко знаю: главное — выждать, претерпеть, выстоять…

Первой пришла Вера.

Все из «моих людей» (эти слова я произношу ещё несмело) на перекуре или разъехались в город по командировкам. В отделе одна Эльвира.

Она стоит босая, как Айседора Дункан. Дамы СКВ окружают эту щеголиху. С конструктором третьей категории Эльвирой Плешкиной их объединяет сейчас тридцать восьмой размер обуви.

Пока дамы рассматривают левый сапог Эльвиры, я сижу и исправляю её безграмотные чертежи.

Неожиданно появляется Вера. Какая-то неслужебная. Показывает глазами на Эльвиру.

— Эльвира Николаевна! — кричу щеголихе.

Подходит.

Привыкла к смене начальников, смотрит на меня, как на пустое место. Типичная Дездемона. А глаза — съест печень отца.

— Эльвиш. Отдай, пожалуйста, это письмо в машбюро.

Что сейчас будет?!

Дискредитация с пререканиями? Нет?

— Григорий Александрович! Отпустите меня сегодня на час раньше!

— Передай письмо и можешь быть свободна.

Вера положила на стол… две путёвки.

— Туристические. По Военно-Грузинской дороге. Вчера распределяли. Дали Вале, мне, — опасливо поглядывая на дверь, телеграфировала Вера. — Третья путёвка у кого-то из наших…

Чёрт бы побрал этого «нашего».

А если «наш» — Бернер?

Иду к нему.

— Евгений!

(Если будет со мной на «ты» и назовёт Григорием, значит, у меня всё в порядке. Там, у Главного.)

— А, Григорий, садись.

— Жень, куда в отпуск?