Чтение онлайн

Уже в конце 1926 года, когда в значительной степени сократилась моя деятельность в Москве, я начал предпринимать шаги для создания специальной лаборатории для работ по катализу и по высоким давлениям. Моя маленькая лаборатория высоких давлений в Академии Наук, помещавшаяся частью! в моей квартире, частью во втором этаже того-же дома, не могла служить для правильной постановки и развития этой важной отрасли химической промышленности. В это время вопрос о перенесении лаборатории ГОНТИ на территорию Опытного Химического завода на Ватном Острове и об его слиянии с Институтом Прикладной Химии был решен окончательно и громадное здание приспособлялось для размещения отделов переносимого Института. В заседании правления Института по Прикладной Химии я убедил его членов в необходимости немедленно приступить к установлению работ под высокими давлениями и предложил свои услуги стать во главе этого дела и найти средства для получения необходимого оборудования. Для начала исследований я просил две-три комнаты в новом здании на Ватном Острове для себя и двух-трех сотрудников. Благодаря директору Института, академику |Курнакову, начальнику завода Б. К. Климову и другим членам правления было решено удовлетворить мою просьбу и со следующего года внести в смету также предполагаемые расходы по оборудованию новой лаборатории высоких давлений. Вот почему я считаю, что год 1927 надо считать за год основания Института

Высоких Давлений, который скоро получил самостоятельное существование, отделившись от Института по Прикладной Химии.

При слиянии ГОНТИ с Институтом Прикладной Химии я поднял вопрос о прекращении деятельности отдела порохов и взрывчатых веществ, который оставался в ГОНТИ после войны только потому, что Лаборатория взрывчатых веществ в Артиллерийской Академии и Лаборатория Морского Ведомства не функционировали надлежащим образом. Я предлагал перенести все оборудование Отдела порохов и взрывчатых веществ в Лабораторию» Артиллерийской Академии, где в то время заведующий лабораторией А. В. Сапожников приступил к развертыванию научно-технических работ по заданиям Главного Артиллерийского Управления. Я мотивировал это сосредоточение работ по взрывчатым веществам в военном ведомстве, потому что оно здесь будет находиться под контролем специалистов, между тем, как в НТО представлялось очень трудным осуществить этот контроль. Новая Коллегия НТО отнеслась сочувственно к моему предложению, но для окончательного решения предложило собрать в Ленинграде особое заседание и обсудить во всех деталях этот вопрос. На этом заседании было принято мое предложение и отдел взрывчатых веществ в ГИПХ’е был ликвидирован, а инвентарь и весь персонал передан в Артиллерийскую Академию.

В начале января 1927 года я получил окончательное разрешение вступить в переговоры с Компанией Bayerishe Stickstoff Werke. 20-го января я выехал из Москвы, предварительно уведомив телеграммой д-ра Н. Каро, что я получил разрешение от моего правительства начать совместную работу по установлению в их лаборатории иследований по методу высоких давлений. На вокзале я узнал, что с этим же поездом и в том же вагоне со мной едет, сначала в Берлин, а потом в Америку, Ю. J1. Пятаков. На вокзале собралось много народа, чтобы проводить Пятакова в дальнее и ответственное путешествие. Дружное «ура» провожало наш отходящий поезд. Пятаков пользовался доброю репутацией среди своих сослуживцев.

Когда поезд тронулся, то Пятаков был удивлен, увидев меня и сказал, что очень рад ехать со мной вместе и через некоторое время зайдет ко мне в купэ, в котором я был один; его сопровождал его личный секретарь, Москалев, очень преданный ему человек.

Пятаков пришел ко мне с бутылкой шампанского, которое ему было вручено на станции провожающими. Он спросил меня, по какому поводу я еду в Германию. Я об’ясиил цель моей поездки, и он вполне одобрил решение правительства предоставить мне возможность часть моего времени посвятить научной работе заграницей; тот ущерб, который может понести СССР от моего пребывания заграницей, может быть в значительной степени вознагражден приобретением мною новых сведений в науке и технике, которые впоследствии могут быть развиты и в нашей стране. Он мне только дал совет не продешевить свой труд и быть вообще осторожным при разговорах с капиталистами. Главной же темой нашего разговора было его устранение из Президиума ВСНХ, где он был, по моему глубокому убеждению, наиболее полезным работником. Его смелый характер, уменье сразу видеть слабые места в докладах, быстрое распознавание главного от второстепенного, таковы были главные достоинства этого большевистского деятеля в советской промышленности. Я не мог бы указать другого партийца, который мог бы с большей пользой заменить Пятакова на его посту в ВСНХ.

В разговоре с ним в вагоне я прежде всего высказал ему мое удивление по поводу речи произнесенной Дзержинским в Политбюро в июле прошлого года, в которой он резко нападал на деятельность Пятакова. Я задал Пятакову вопрос, почему такое тяжкое обвинение Дзержинского, которое он произнес в таком секретном для простых смертных учреждений, каким является Политбюро, было опубликовано во всех советских газетах. Юр. Леон, ответил мне, что это, конечно, дело его врагов, которые не стесняются никакими средствами, чтобы уронить его не только в глазах партийцев, но и всех граждан Союза; весь этот инцидент произвел на Пятакова очень тяжелое впечатление, и он сказал мне, что даже рад, что получил приказание быть председателем особого торгового представительства в Америке, которое было названо Амторгом и помещалось в Ныо-Иорке. Но ему предстояло впереди очень трудная задача — достать американскую визу, что было сопряжено с большими затруднениями. Ввиду того, что Соед. Штаты не признавали Советского Правительства, каждый советский гражданин, желающий получить визиторскую визу сроком не более, чем на год, должен был получить от Рижского Американского Консула свидетельство, что просящий визу не коммунист и для Америки в моральном и политическом отношении не представляется опасным человеком. Принимая во внимание, что Пятаков, один из ближайших сотрудников Ленина, был очень заметной фигурой, хорошо известной в заграничных кругах, было совершенно невозможно скрыть, что он коммунист. И потому несмотря на все хлопоты, которые были предприняты в Берлине о допущении его в’езда в Соед. Штаты, Пятаков визы не получил и должен был вернуться обратно в СССР, где опять занял место Управляющего Государственным Народным Банком. Вместо Пятакова председателем Амторга был назначен гораздо менее известный большевик Гуревич (доктор по профессии), сумевший разными путями ввести в заблуждение американские консульства в Риге и Берлине и проникнуть на территорию Соед. Штатов в качестве беспартийного гражданина СССР.

Прибывши в Берлин, я, прежде всего, повидался с А. Е. Мозером, которого еще перед его от’ездом в Берлин (он уехал в Берлин на один месяц ранее меня) я просил повидать д-ра Каро и поговорить предварительно об условиях моей работы в их компании, сообщив ему, что советское правительство разрешило мне войти в контакт с этой фирмой. А. Е. был настолько любезен, что исполнил мою просьбу и в значительной степени облегчил мне переговоры с Каро, как относительно количества времени, которое я мог бы отдать фирме для моей научной работы, так и денежного вознаграждения и расходов по приезду в Берлин из СССР.

Через два или три дня я имел длинную беседу с Каро сначала у него на квартире, а потом у него в оффисе вместе с партнером, д-ром А. Франком, отец которого вместе с Каро открыл способ получения кальций цианамида. Было решено, что я буду приезжать в Берлин три раза в год и оставаться от 1У2 до 2 месяцев и за эту работу буду получать суточные деньги и расходы по поездкам в Германию! и обратно. Цель моего приглашения — научить сотрудников их центральной лаборатории работать над каталитическими реакциями под большими давлениями. Они давали мне на первое время только одного сотрудника, обещая в будущем, по мере развития работы, увеличить их число. В тот же приезд мне был представлен мой будущий сотрудник, студент Технологического Института в Шарлоттенбурге Карл Федорович Фрейтаг, родившийся в Москве, живший в России до ройны 1914 года и одиннадцати лет от роду приехавший с родителями (немецкими подданными) в Германию. Он довольно порядочно говорил по-русски и это было мне очень на руку, в особенности в первое время, когда мне надо было приспособляться в чуждой мне обстановке. Центральной лабораторией, в которой мне надо было работать, заведывал д-р Франк, профессор Технологического Института, произведший на меня приятное впечатление, которое при ближайшем знакомстве только увеличивалось. Он оказался хорошим человеком, и мои отношения с ним не оставляли желать ничего лучшего.

Чтобы оформить мое приглашение на работу, был составлен контракт, очень благоприятный для меня. Все мои изобретения безвозмездно принадлежали СССР, где я имел право на свое имя взять на них патенты. В Германии патенты на мои изобретения берутся компанией Bayerische Stickstoff Werke с упоминанием, что я изобретатель. Вне Германии и СССР патенты могут быть продаваемы, причем я получаю 60% от вырученной суммы за вычетом расходов, произведенных для выполнения необходимых опытов, связанных с этими изобретениями. К этому договору был впоследствии добавлен один пункт, касающийся продажи патентов моих изобретений третьим лицам в Германии; и в этом случае я сохраняю право полу-

К. Ф. Фрейтагу я рекомендовал познакомиться с главнейшими моими работами с высокими давлениями.

По приезду в Москву я доложил о моих переговорах и условиях работы заграницей Рухимовичу и начальнику Главного Химического Управления и получил разрешение начать работу с 1-го апреля сего года.

В химической лаборатории Академии Наук научная работа развивалась очень успешно. Кроме моих штатных сотрудников Н. Орлова, Г. Разуваева, Б. Долгова и А. Петрова и моего сына

В. В. Ипатьева в научных работах приняли участие химики другого отделения Химического Института Академии: И. Андреевский, Б. Муромцев, В. Николаев. За этот год было подготовлено к печати более 25 научных опытных работ, которые и были опубликованы в 1927 и 1928 годах в “Berichte der Deutsch. Chemischen Gesellschaft,,J “Compts Rendus” и в “Bulletin de la Societe Chimique”. Эти исследования касались реакций с органическими и неорганическими соединениями, совершаемых под большими давлениями. Среди работ по органической химии наиболее интересными являлись реакции деструктивной гидрогенизации высоко-молекулярных соединений под влиянием предложенного мною впервые еще в 1912 году смешанного катализатора: окиси никкеля и окиси алюминия. В работах 1925-1927 годов мною было показано, что высоко кипящий солвеит, получаемый из каменноугольной смолы, легко может быть превращен также в бензол и толуол. Заграничная химическая промышленность не замедлила утилизировать мои открытия, и в скором времени А. Г. взяло много патентов на эти реакции, пользуясь тем, что мною не были сделаны заявки ни в России, ни заграницей. Это была моя большая ошибка, что я пренебрегал брать патенты на все мои открытия в науке; об этом мне придется сказать в другом месте.

Из работ по неорганической химии наибольшего внимания заслуживают работы по окислению фосфора водой под давлением. Большая часть фосфора окисляется в фосфорные кислоты, а часть его превращается в кристаллический фосфор, цвет которого, в зависимости от условий опыта, изменяется от фиолетового до черного. Впоследствии была изучена рент-генограма этого видоизменения фосфора и была вполне подтверждена его кристаллическая структура. При этой реакции окисления фосфора водой мы получаем в газовой фазе водород, смешанный с фосфористым водородом. Эта реакция не была закончена изучением в Ленинграде, но я продолжал эти опыты в Берлине, и они привели, как увидим ниже, к очень интересным результатам.

Мой сын Владимир изучал с кинетической точки зрения реакцию выделения меди водородом под давлением из медного купороса. Это исследование привело его к очень интересному выводу относительно влияния концентрации водородных ион на выделение кристаллической меди из растворов, сильно подкисленных серной кислотой. Начиная с этой работы, мой сын решил кинетически изучать реакцию вытеснения металлов водородом под давлением с целью приблизиться к пониманию происходящих здесь процессов, так как до того времени ни один из физико-химиков не мог дать удовлетворительного толкования этой реакции.