Чтение онлайн

Итак, луна слабо освещала каменистую, ухабистую дорогу. Фары включать было нельзя. Не знаю, как Айзику, но мне казалось, что за каждым кустом нас подстерегает опасность. Шофер старался вести машину как можно осторожнее, чтобы не тревожить раненых. А осторожность и скорость - понятия, как правило, взаимозависимые.

До горной речушки, которую нам предстояло преодолеть, мы доехали сравнительно благополучно. Но стоило нашей видавшей виды транспортной единице въехать в речку, "санитарка", верная себе, тут же остановилась. Заглох двигатель! Я похолодела от мысли, что задержка может оказаться роковой: раненые нуждались в срочной медицинской помощи. Но Айзик успокоил:

–  Машенька, не волнуйся, и вы, товарищи раненые, тоже. Я сейчас быстренько разберусь, что к чему.

Он вылез из машины прямо в ледяную воду, что-то в темноте на ощупь наладил, и мотор заработал! Его урчание и покряхтывание показалось нам самой прекрасной музыкой. В госпиталь поспели вовремя.

Распрощавшись с ранеными и пожелав им скорейшего выздоровления, отправились обратно. До Манаса добрались без приключений.

Было уже за полночь. И как же мы удивились, когда, спускаясь с пригорка, увидели встречавших нас товарищей. Мы были растроганы тем, что столько людей волновались и ждали нашего возвращения. Был среди встречавших, конечно, и Саша. Причем, как мне потом рассказала моя Таечка, беспокоился он больше всех. Вместе с Вадимом Фадеевым и Андреем Трудом они чуть не отправились навстречу нам пешком.

Доброта и внимание - эти присущие людям драгоценные качества проявлялись на войне во всей своей полноте.

Не могу не сказать в связи с этим и о теплом и даже, не побоюсь употребить это слово, уважительном отношении к нам, молодым женщинам, на фронте. Конечно, встречались разные и мужчины, и женщины, но в целом нас окружали моральная чистота, доброта и порядочность. Я, например, с фронта сохранила убежденность: если женщина уважает себя сама, то и окружающие всегда уважают ее.

И еще об одном, да не сочтет это сегодняшняя молодежь надоедливым брюзжанием: нам, девушкам БАО, а насчитывалось нас не менее полусотни, довольствие выдавалось по солдатской норме в полной мере, в том числе и махорка. Как правило, мы отдавали ее ребятам, а они, в свою очередь, экономили для нас сахар. Курящих среди девушек практически не было. С тем большим недоумением смотрю я на нынешних девчонок, беззастенчиво дымящих сигаретами. Это мне удивительно и грустно. Что заставляет их травить себя?

Однако вернусь к ремонту бараков. После столь дорого обошедшейся нам заготовки леса была создана строительная команда. Командовать этим "войском" поручили начальнику химической службы 16 ГИАП капитану А. Вилюеву. Медицинское обеспечение строителей возложили на меня. Выезжать к месту работы, а оно, я уже упоминала, находилось в двадцати километрах от Манаса, нужно было немедленно. Это меня очень расстроило: в тот вечер мы договорились встретиться с Сашей. Но приказы в армии, как известно, не обсуждаются. Погрузились в машины и поехали.

На место приехали уже затемно. Кое-как расположились на ночевку. Утро порадовало нас безоблачным чистым небом и ласковым, уже не жарким солнцем. Капитан Вилюев быстро и толково распределил людей по участкам, и работа закипела. Вдруг около полудня, едва не задевая крыши бараков, над нами пронесся самолет.

–  Он что, с ума сошел? - вырвалось у работавшего рядом пожилого бойца.

А истребитель, развернувшись, вновь устремился к нам. Над самыми бараками летчик исполнил крутую "горку" с переворотом, и мы увидели, как от самолета отделился какой-то небольшой предмет, упавший неподалеку. Пока мы бежали к нему (я была с санитарной сумкой и отстала от других), истребитель стремительно растаял в небе.

–  Машенька, а ведь это вам письмо! - воскликнул кто-то, развернув упавший с самолета сверток. - Ого! Да оно личного плана.

Это была записка от Саши. Был ли кто счастливее меня в тот день! Но вместе с радостью в сердце закрадывалась печаль.

Скоро, совсем скоро буду я ждать писем с передовой. Ждать и тревожиться за Сашу: жизнь летчиков на войне часто бывает такой короткой!

Пять месяцев неизвестности

И вот он наступил, грустный день расставания. Надолго ли затянется разлука? Суждено ли нам вообще встретиться? Кто мог ответить на эти вопросы.

В начале двадцатых чисел декабря 1942 года стало известно, что наш БАО должен перебазироваться в другое место, кажется, под Орджоникидзе. Погода стояла нелетная, и в день отъезда Саша с утра пришел ко мне, помогал грузить наши пожитки и имущество санчасти. Потом ненадолго ушел куда-то и вернулся со свертком:

–  Мария, вот возьми обо мне на память. Здесь мой портрет, один наш парень нарисовал. Только одно условие: если разлюбишь меня, отправь, пожалуйста, портрет моей матери. Адрес у тебя есть.

–  Напрасно ты мне такое условие ставишь, - обиделась я. - Никому я твой портрет не отдам.

–  Не будем загадывать, - ответил он. - На войне все может случиться.

Опережая события, скажу, что портрет этот я впоследствии привезла в Новосибирск и торжественно вручила Ксении Степановне, матери Покрышкина, лично. Она была очень рада этому подарку. Мы поместили его в столовой, и когда я спрашивала у родившейся уже в Новосибирске пятимесячной дочки - где ее папа, она моментально поворачивала головку в сторону отцовского портрета. Но до этого времени тогда, в декабре 1942 года, было еще далеко.

Сборы, наконец, были закончены, и прозвучала команда "По машинам". Мы двинулись, а Саша шел вслед за нашей полуторкой. Машина прибавила скорость. Он остановился. И я еще долго видела его отдаляющуюся фигуру. Слезы застилали глаза. Как мы будем друг без друга?

С этого дня страх, что Саша может погибнуть, надолго поселился в душе. Этому в немалой степени содействовали и почтовые неурядицы. За короткий срок у нас трижды менялся номер полевой почты, в течение пяти месяцев я не имела вестей от Саши, а он от меня.

Правда, где-то с марта 1943 года о моем муже, как о лучшем летчике-истребителе кубанского неба, заговорила пресса, и центральная, и фронтовая. Но редкие газетные заметки, понятно, не очень-то успокаивали. Помню, в одной из сводок Совинформбюро сообщалось, что в течение дня на Кубани было сбито девяносто гитлеровских самолетов и сорок пять - наших. Могла ли я быть уверена в том, что и Саша не попал в число тех сорока пяти? И так день за днем, неделя за неделей.

В нашем БАО все, кому попадалось какое-либо приятное сообщение о летчиках-истребителях, спешили меня обрадовать. Не обходилось и без курьезов. Вот один из них.

На Ленинградском фронте воевал прекрасный летчик-истребитель дважды Герой Советского Союза Петр Афанасьевич Покрышев. Если не ошибаюсь, его счет к концу войны достиг 37 сбитых вражеских самолетов. После Победы мы познакомились, и он стал нашим искренним, добрым другом.

Так вот, кому-то из ребят попалась в газете заметка о Покрышеве, о его подвигах, проявленных при защите ленинградского неба. Естественно, о таком событии не могли не оповестить меня:

–  Посмотри, Машенька, твой Саша, оказывается, уже в Ленинграде воюет. Да еще как! На-ка прочти. Правда, газетчики его фамилию немного переврали.