Чтение онлайн

Итак, послушание для нас должно быть таинством, посредством которого развивается духовный слух. И тогда, несмотря на то, что внутри нас могут происходить какие угодно бури, мы всегда сумеем расслышать тихий и кроткий голос Божий, который в то же самое время является и всемогущей энергией Бога Вседержителя. Всемогущая сила Божия отнюдь не является чем-то яростным. В конце истории мира тихий глас Божий проявит себя как победоносный, потому что победа уже давно одержана Христом. Он не совершал никаких революций или политических переворотов, но был ведом, по слову пророка Исайи, как Агнец на заклание. У апостолов было всего два меча, да и те Он повелел вложить в ножны. Бог действует не так как человек, Он отдаёт Себя на заклание, не отвечая ни на одно обвинение и не оправдываясь. Если бы Он хотел избежать Креста, то ему следовало вести Себя иначе. Ему говорят: «Итак, Ты — Сын Божий?», и Он отвечает: «Да». Это единственный вопрос, на который Ему надо было ответить как-то по — другому, и тогда Его бы не распяли. Но Он не боится, Он — Бог Всемогущий, и говорит слова, за которые Его распнут. Конечно, не потому что Он стремился непременно быть распят, а потому, что то была истина. Он знал, что говорить подобное означает идти на смерть, но раз это истина — Он исповедует её. Его ведут на Голгофу, и Он подчиняется, словно у Него нет силы воспротивиться. Ученики разбежались, знакомые стоят вдалеке, всем страшно. Власть в руках синедриона, Пилата и воинов, но Христос не ужасается того, что нас ужасает до смерти. И когда они уже избавились от Него и думали, что теперь спокойно могут праздновать Пасху и радоваться, вдруг приходит весть, что Его тело исчезло из Гроба. Но то не ученики украли тело. Ангел отвалил камень, когда Гроб был уже пуст. Как при рождении от Девы Он не нарушил её девства, так и Своим Воскресением из мёртвых Он не отменил закона смерти. Смерть существует и поныне. Для тех, кто не верит во Христа, вообще ничего не изменилось. Но изменение произошло как грандиозная революция космических масштабов, это самое великое событие со времени сотворения мира. Человек теперь может воскреснуть к прежней вечной нетленной жизни с Богом собственною силою, или, лучше сказать, силою Отчею в нас.

Итак, если вы способны почувствовать атмосферу того или иного автора, и при том у вас есть достаточный опыт в этой области, то вы не ошибётесь в своём суждении. Если же опыта не хватает, то вы по ошибке можете приписать произведение современного композитора Моцарту только потому, что этот музыкант стремиться сочинять музыку более или менее в том же духе, что и Моцарт. Надо отметить ещё и то, что дух того или иного произведения восходит к личности самого композитора, поэта, писателя. Зная дух автора и его творений, мы легко отличаем его от других. От той или иной личности исходит некий дух.

Нечто подобное мы наблюдаем и во Святой Троице. Отец, рождая Сына, именуется Отцом, но Он не является Отцом Духа Святого, происходящего от Отца иным образом, чем Сын. От Отца исходит Дух Святой, как, например, иногда в присутствии некоторых людей вы можете чувствовать сильную тягость, а находясь рядом с другими, вы чувствуете себя легко, и вам хорошо быть с ними. Присутствие демона также имеет свой специфический дух и энергию, даже если все очень искусно замаскировано. Стяжавшие способность различения духов немедленно определяют духовное явление, доброе оно или злое, от Бога мысль или нет, и даже то, что стоит за тем или иным человеком или творением. Есть много произведений искусства настоящих гениев, но которые с духовной точки зрения просто ужасны. Виртуозно исполненная музыка, живопись, поэзия, да и все, что угодно, могут при этом излучать откровенно демоническую энергию или нечто смешанное между добром и злом.

Я употребил слово «излучать», но когда Церковь говорит о Боге, то употребляется термин «исходить». Дух Святой исходит от Отца. И как Отец, Сын и Святой Дух едины, так и дух, присущий человеку, есть сам человек. Твоё слово и твой дух — это ты сам. Но когда мы говорим о Боге, то Его рождённое Слово есть Личность отличная от Личности Отца, и Дух Святый тоже есть Личность, исходящая от Отца. Конечно, для нас это непостижимо.

Вопрос: Отче, говорят, что находиться рядом с отцом Софронием было чем-то необыкновенным. Благодать, живущая в нем, передавалась и тебе. Скажите, зависело ли это от открытости ему?

Ответ: Конечно. Чем больше ты любишь, тем более ты открыт, и чем более ты открыт, тем совершеннее сообщается тебе духовное состояние старца. Жить с духовным отцом — это учиться быть открытым. Но прежде, чем вверить свою жизнь другому, исследуй, является ли он подлинно кормчим, духовный ли он пастырь [97] . Читая письма отца Софрония к Бальфуру, видно, что в Пантелеимоновом монастыре было немало духовников, однако не все могли понять духовные переживания отца Софрония, и он в свою очередь не всем мог открыться полностью. Только встретив старца Силуана и распознав в нем искусного наставника, он вверился ему совершенно — он нашёл в нем то, что искал. Не всякому должно вверяться. На духовниках почивает благодать, они совершают служение в Духе Святом, и мы почитаем их, прибегаем к ним, но тем не менее не должно преувеличивать их способность. Должно чувствовать, кто и в какой мере способен тебе помочь. От каждого можно получить пользу: даже если духовник очень прост — спрашивая, прими слово и исполни.

Кормчий — это тот, кто знает путь и вниз до глубин ада, и обратно верх, и потому, как говорит преподобный Иоанн Лествичник, может и от самой бездны избавить душевный корабль [98] . Если ты нашёл духовно опытного наставника, готового и душу свою положить ради твоего спасения, то сможешь тогда и открыться ему, и чрез это тебе невидимо сообщается его благодатная жизнь. Чрез послушание мы живём во благодати, которая пока ещё не наша, но духовного отца. Мы привыкаем к ней, учимся распознавать и хранить её. Первый период духовной жизни заключается в переживании благодати, даруемой нам туне. Мы познаем, что жить во благодати — естественно для человека. Позже, совершая ошибки, мы теряем её, и вступаем во второй период — очень длинный и сухой, когда кажется, что благодать никогда не вернётся. Все тогда трудно, болезненно — Бог далёк и недосягаем. Благодать разбудила нас, пробудила веру, и исчезла… И вот живя в послушании, в духовной атмосфере пастыря, мы снова возвращаем её себе понемногу. Наверное, это также как стакан под водопадом, наполняющийся вновь чистой водою.

Вопрос: Получается, что прежде чем стать опытным, тебе уже приходиться давать оценку духовнику. Не парадокс ли это?

Ответ: Конечно, парадокс. Когда я сам впервые прочёл те слова в Лествице, то долго думал: «Ну как слепец, такой как я, может отличить пастыря истинного от неискусного?» И по сей день у меня нет чёткого ответа на этот вопрос. Думаю, что в то время люди были иными, их сердца и умы не были повреждены современным «образованием», вернее «без — образием», они жили и различали вещи интуитивно, не рационально. Мы же воспитаны по — другому: мы думаем, анализируем, подсчитываем, то есть работаем головой, а не сердцем. Чем более мы интеллектуальны, тем более рискуем остаться вне Бога [99] . И я жил так же, не обращая внимания на то, что говорит мне моё сердце. Более того, я по «смирению» думал, что прислушиваться к сердцу нельзя, что сердечное чувство — это страсть, с которой надо бороться, подавлять, что мне не дано отличить внутренний сердечный голос от шума страстей. Продолжалось это до тех пор, пока я наконец-то не понял, что воюю против самого себя: стараясь быть смиренным, я гнал от себя смирение. Оказывается, моё «смирение» было совсем не смирение. Смирение — это видеть вещи так, как они есть. А реальность такова, что даже я, покрытый с ног до головы греховными язвами, являюсь образом Божиим [100] . Человеку присуща некая интуиция, подсказывающая верные решения. Эта интуиция внушала мне особое чувство по отношению к отцу Софронию, хотя умом я не понимал ничего. Вёл себя он очень просто, со мной был как со всеми, и я думал: «Этот старец — духовный отец, или обычный человек? Выглядит он как все…» Я, слава Богу, знал что святые смиренны, и внешне ничем не выделяются. Но откуда я мог знать, что такое смирение? Встречая смиренного старца, мы не знаем, то ли благодарить Бога за дар, то ли соблазниться его простотой. И я, не в силах различить тихого кроткого голоса Божия в своём сердце, без размышления предался отцу Софронию. Конечно, я и прежде думал о монашестве, но никогда не собирался становиться монахом в цивилизованной стране — я мечтал о пустыне, о жизни где-то в Сахаре, в Гоби, в Калахари, даже Афон представлялся мне слишком близким, европейским. После первой встречи с отцом Софронием, я был тронут его добротой, внимательностью, искренностью; он сказал, что для меня двери открыты, однако я пока должен по его благословению ехать учиться во Францию. И уже там я вдруг заметил, что сердце больше не хочет ни пустынь, ни гор, но живёт мыслью о духовном отце. Остаться без него представлялось бедой и смятением. Не понимая умом происходящего, я почувствовал: раз мой духовный отец в Англии, я тоже должен быть там.

Наверное, люди во времена преподобного Иоанна Лествичника распознавали подобные ситуации немедленно. И у нас в монастыре были такие, кто сразу чувствовал, схватывал суть духовных явлений, хотя может и не мог тебе растолковать. Например, отец Захария [101] понял, кто такой отец Софроний после первых же минут. Мне понадобилось долгое время, целый процесс. Но и сегодня тот, кто ищет, худо — бедно находит себе духовного отца, потому что Бог — всесилен. Мне совершенно непонятно, как я очутился рядом с таким старцем, как отец Софроний, ведь другой бы мне не помог. Зная сие, Бог привёл меня из коммунистической Румынии в Англию, из Англии во Францию, там я услышал о русском старце в Англии, и опять вернулся в Англию, где и остался на долгие годы. Подобное творит — Бог. И то что вы именно здесь, а не где-то в другом монастыре — не случайно. Бог да подскажет вам, да даст необходимое духовное знание, чтобы ваше пребывание в обители было плодотворным.

Вопрос: Отец Софроний в одной из своих бесед, говорит [102] , что спрашивая духовника и поступая по его слову, мы не должны говорить другим: «Я так делаю, потому что духовный отец мне это сказал». Исполняя слово духовника, лично я, а не духовник, несу ответственность за свой поступок. Как это понять? Ведь святые отцы учат, что если ты творишь послушание духовнику, то уже он отвечает за тебя, а ты свободен.

Ответ: С подобной ситуацией мы столкнулись в монастыре в самом начале. Надо понимать это так. Если я иду к отцу Софронию как к духовнику и спрашиваю его совета, то, выполняя данное мне слово, я не должен прикрываться его авторитетом. Если меня спросит кто-то из братии: «Ты зачем так делаешь?», не говори: «Старец мне сказал». Ответь что-то, но не ссылайся на благословение духовного отца. Если, скажем, ты выполняешь задание, порученное тебе отцом игуменом, то есть относящееся к внешней стороне жизни, ты можешь объяснить недоумевающему брату: «Отец игумен мне сказал сделать это так-то и так-то», но если речь идёт о твоём внутреннем диалоге с Богом, о поиске воли Божией для себя, то тогда слово, данное тебе духовником, есть лично твоё, храни его в тайне. То, как ты будешь жить это слово — решаешь ты сам, и пред людьми несёшь ответственность за свои поступки ты. Однажды я спросил отец Софрония: «Отче, если я выполняю слово духовника, то значит ли это, что сие слово становится уже и моей волей?» «Да, это так», — ответил он. Конечно, в той мере насколько ты послушен данному тебе слову, ответственность за тебя пред Богом несёт духовный отец. Пред Богом за тебя отвечать будет он [103] .

Надо иметь в виду, что слово духовного отца иногда подразумевает выполнение не какого-то единичного поступка, но дело в целом. Скажем, мне поручили заниматься пчёлами. Не надо каждый раз ходить и спрашивать своего духовного отца, что тебе делать. Поймав пчелиный рой, не иди с ним к духовнику: «Что благословите, отче, сделать теперь?» Понятно, что его благословение относиться ко всему делу твоего пчеловодства. Как-то отец Софроний сказал: «Не требуется, чтобы духовный отец нажимал на каждую клавишу пианино. Чтобы зазвучала музыка, достаточно задать тон». Духовник задаёт тебе тон, и дальше действуешь уже ты. При этом должно следить, чтобы послушание твоё не обратилось в страсть. Занятие пчёлами например, настолько интересно и увлекательно, что незаметно могло бы стать моим собственным увлечением, и моё монашество тогда превратилось бы в пчеловодство. Причём если бы этим были недовольны другие, я бы отвечал: «А мне так отец Софроний благословил!» Если происходит подобное, это значит, что послушание в подлинном смысле — упущено. Слово старца обратилось в самоволие — я лишь прикрываюсь им, моя связь с Богом потеряна. Послушание — это живая непрерывающаяся сердечная связь с Богом посредством слова твоего духовного отца.

И выполнение послушания должно происходить всегда с учётом контекста. Помню, кому-то в монастыре дали послушание мыть посуду. Он помыл посуду и собрался уходить, кухню оставив грязной, посуду мокрой и все не на своих местах. Когда пришёл другой брат готовить пищу, то увидев беспорядок, спросил: «Извини, это так и останется?» «Мне сказали только помыть посуду», — был ответ. Но помыть посуду означает оставить кухню чистой, чтобы когда придёт другой брат готовить обед, ему не надо было заниматься уборкой. Конечно, повар отвечает за все, и если посуда грязная, ему придётся сначала её помыть, вытереть, убрать, и уже потом начинать готовить. Но готовить обед, как вы знаете — нелёгкое послушание, и тот кому поручили мыть посуду должен иметь это в виду. Его задача — освободить повара от всех других забот, чтобы он спокойно мог заниматься своим делом. Послушание подразумевает видение ситуации в целом, причём глазами любви. Если я люблю Бога, если я люблю ближнего, то я, выполнив свою обязанность, послушание, не позволю себе забыть о других. Монастырь — это мой дом [104] . Каким я хочу, чтобы он был? Видя бумагу, валяющуюся на полу, оставить её или нет? Почему кто-то другой должен следить за чистотой? Жизнь монастыря — это моя жизнь. Если я потерял время, выполняя какую-то работу, это значит, у другого брата появилось свободное время, мой труд — облегчение ближнему, а в целом — мы оба получаем пользу.