Чтение онлайн

Свидание было необычайно трогательное. Старики старались избегать спорных вопросов, на которых они могли бы столкнуться. Отец рассказывал дяде Сереже о своих литературных планах, и Сергей Николаевич внимательно выслушивал их, хотя многому и не мог сочувствовать по своим убеждениям. Утром они вместе пили кофе в кабинете у отца. Обычно никто не входил в кабинет в это время, так как отец за кофеем уже начинал свои занятия: просматривал почту, обдумывал предстоящую работу. Отец нежно заботился о дяде Сереже, спрашивал, не устал ли он, не хочет ли отдохнуть, угощал, выбирая для него мягкие, по зубам, яблоки. И так странно и вместе с тем ласково звучали уменьшительные имена "Левочка", "Сережа" в устах этих семидесятипятилетних стариков. Старость сделала обоих братьев похожими друг на друга. То же спокойствие, благообразие, благородство старых аристократов, та же манера охать, громко зевать так, что все в доме вздрагивали.

– Оооох, ооох, оох!
– вдруг слышались страшные не то крики, не то вздохи из кабинета.

– Что это? Кто кричит? Лев Николаевич, ему плохо?
– со страхом спрашивали новые, непривычные люди.

– Нет, - отвечали мы со смехом: - это Лев Николаевич зевает.

Семейный уклад дяди Сережи был совершенно особенный. Его жена, цыганка, кроткая Мария Михайловна и три дочери: Вера, Варя и Маша, трепетали перед ним. В доме всегда была тишина. Иногда дядя Сережа, вспоминая что-нибудь неприятное или чувствуя себя не совсем здоровым, начинал громко кричать у себя в кабинете:

– Аааааа!

Жена и дочери пугались еще больше и совсем затихали.

Сына Сергея Николаевича Григория Сергеевича я никогда в жизни не видела. Говорили, что он поссорился с отцом, женился против его воли и жил где-то в Орле. Все три дочери были дружны с моими сестрами и находились под влиянием моего отца. Дядя Сережа дал им хорошее домашнее образование: они прекрасно знали языки и между собой почти всегда говорили по-французски. Жили они очень просто, сами все на себя делали: стирали, убирали свои комнаты, работали на огороде, доили коров. Зимой они учили ребят грамоте, чем могли помогали крестьянам. Все это они делали тихо, незаметно, зная, что этим вызывают недовольство отца. В этой деятельности они, по-видимому, старались найти смысл жизни.

Странные бывали у них фантазии. Помню, приехала я в Пирогово. Вера и Варя в задних комнатах учат ребят.

– У нас урок английского языка, - сказала мне Верочка.

– Английского языка?
– удивилась я.
– А зачем им английский, когда они по-русски-то как следует не знают.

– Да захотелось им, - кротко сказала мне Вера, - вот я их и учу.

Все три сестры говорили тихими голосами, точно извинялись в том, что они вообще решались говорить. А Верочка, когда смеялась, всегда конфузилась и закрывала рот рукой.

– Знаешь, я вот этому мальчику объясняю слово по-английски, - и она ласково положила руку на голову одному из ребят, - а он мне и говорит: "Ловко, старая псовка!" Каков, а?

Жили мои двоюродные сестры замкнуто, никого не видали, общались только с крестьянами, рабочими, людьми гораздо ниже их по развитию. Всех соседей постепенно дядя Сережа отвадил. Он был нетерпим, не выносил пустоты, пошлости. Помещики, жившие поблизости Пирогова, казались ему неинтересными, малообразованными. Один из соседей - молодой человек был страстно влюблен в младшую дочь Сергея Николаевича - Машу. А Маша, тихая, маленькая, с черными волнистыми волосами, похожая на цыганку, робела перед своим отцом и не знала, как ей отнестись к ухаживаниям.

– Dites, donc, - говорила она, - зa ne fait rien, que Сергей Васильевич dit "собака брешет"?1

Сергей Васильевич Бибиков - высокий, статный человек с длинными, красиво загнутыми усами - был дворянин-помещик, страстный охотник, лошадник, но человек с малым образованием. Дядя Сережа считал его недостойным своей дочери. Двери пироговского дома были для него закрыты, но он старался где мог увидеться с Машей, появляясь перед ней верхом то в поле, то в лесу и всячески добиваясь ее любви.

Пирогово находилось от Ясной Поляны в 35 верстах, а местность была уже совсем другая. Уже за несколько верст от Ясной Поляны кончались леса и начинались степи. У нас крестьяне были избалованные, давно отвыкшие от домотканой одежды, шитых рубах, панев, в Пирогове же можно было еще увидеть, особенно на старухах, старинный крестьянский наряд. В Ясной Поляне крестьяне извозничали, уходили на заработки в город на фабрики, заводы. Плохая земля, малые наделы не могли прокормить семью. В Пирогове была прекрасная земля чернозем, и крестьяне жили главным образом земледелием. Самая лучшая ржаная мука шла на тульский базар из этих мест. Яснополянские крестьяне с презрением говорили про пироговских: "Ну, степные, что они понимают". "Балованные, подгородние", - в свою очередь отзывались пироговские о наших крестьянах.

Бывало, едешь из Ясной Поляны в Пирогово часа три на лошадях, на поезде ездить не было смысла, так как Пирогово находилось в семнадцати верстах от станции. Дорога шла почти все время большаком, бесконечными полями, названия деревень странные, особенно дальше - в степь: "Коровьи Хвосты", "Иконские Выселки". А около самого Пирогова хутор тети Маши совсем чудно назывался: "Порточки". Мы, бывало, покатываемся со смеха, когда спросишь мужиков: "Откуда вы?" А они отвечают: "Да из графских Порточков". Пирогово было видно еще издали. Оно стояло высоко на бугре. На фоне темной густой зелени резко выделялась белая, старинная церковь. А внизу по громадному лугу бесконечными петлями вилась река Упа. По обеим сторонам реки на крутых обрывах раскинулось село, с правой стороны маленькая усадьба сестры Маши, а с левой в зелени, за церковью "большое", как мы его называли, Пирогово.

Дом был старый, растянутый, с большой оранжереей, где всегда при дяде Сереже было много цветов. Мебель старинная, пожухлая от времени, с потертой обивкой, большей частью еще принадлежавшая Николаю Ильичу Толстому. А около дома небольшой, но старый запущенный парк. Некоторые аллеи так заросли, что в них почти не проникало солнце, было свежо и пахло сыростью. Иные были обложены по краям волчьими костями, что в детстве производило на меня страшное впечатление. Жутко становилось, когда я представляла себе всех этих зверей, убитых дядей Сережей на охоте.

Не знаю почему, но дядя Сережа был всегда со мной ласков и я не боялась его. Когда я приезжала, он расспрашивал меня об отце, интересуясь мельчайшими подробностями его жизни. Я должна была ему рассказывать, что отец писал, кто у него бывал, в каком он настроении.

А вечером, когда в старой, уютной гостиной зажигалась керосиновая лампа с большим темным абажуром, неслышными шагами в мягких, прюнелевых туфлях ко мне подходила маленькая сморщенная старушка в черном повойничке и черном платье и, улыбаясь уголками беззубого рта, говорила:

– Ну, чудесненькая моя (это было ее любимое слово - чудесно, чудесненький), спой что-нибудь.

Я косилась в сторону дяди Сережи.

– Сергей Николаевич будет рад, - говорила она, кивая головой.

– Спой, Александра Львовна, "Шэл мэ верста"*.

– Спой, спой, - говорил Сергей Николаевич, улыбаясь.

Тогда я подходила к роялю и пела, а старушка стояла около меня, улыбаясь и шепотом повторяя за мной цыганские слова.

– Тетя Маша, - спрашивала я ее, упорно называя тетей, хотя она меня называла по имени и отчеству, - что значат эти цыганские слова?