Чтение онлайн

– Вот, посмотри, что я принес, - говорит он, весело улыбаясь.

Я заглядываю в шляпу. Там аккуратно на лопушке положены несколько грибов.

– Ты понюхай, понюхай только, как они пахнут! Чудесно!

Я нюхаю грибы, и мне тоже делается весело.

Может быть, радость возвращения к жизни вызвала в нем стремление к художественному творчеству. Отец стал писать "Хаджи Мурата". Мы с Машей, часто бывавшей у нас в то время, радовались, но боялись это показать, чтобы не спугнуть настроение отца. Мы с нетерпением ждали каждую новую главу, выходившую из-под его пера. Я обижалась, что Маша и Коля редко давали мне переписывать "Хаджи Мурата", а переписывали все сами.

Но отец не мог удовлетворяться одной художественной работой. После статьи "К духовенству" он пишет полухудожественное произведение "Восстановление Ада", вызвавшее негодование моей матери.

– Ведь писал же Лев Николаевич прекрасную вещь "Хаджи Мурат", - говорила она, - а теперь пишет злобную, отвратительную гадость... И к чему это? Черти, ад, всякая мерзость... Отвратительно...

Точку зрения матери я не принимала, все, что отец писал, было прекрасно. Оно только разделялось в моем мозгу на более интересное и менее интересное. Я огорчалась, казнила себя, но то, что все больше и больше интересовало его, иногда казалось мне скучным.

В ту пору отец изучал буддизм, магометанство, иудаизм и из всех верований выбирал то, что сходилось с его миросозерцанием.

– В каком прекрасном обществе я сегодня провел вечер, - говорил он после чтения Канта, Шопенгауэра, Монтеня и других мыслителей.

У него образовался свой круг чтения - собрание книг, дававших ему духовную пищу, и он все чаще и чаще стал задумываться, каким образом сделать это чтение наиболее доступным широким массам.

Иногда по утрам, отрывая листочки календаря, он возмущался плохим выбором и случайностью попадавшихся в нем изречений. Может быть, это и дало ему мысль составить нечто вроде календаря с изречениями "Мысли мудрых людей". Как драгоценные камни он искал изречения в массе окружавших его книг, нанизывая их одно на другое в стройной последовательности. Эта книга положила начало составлению целого ряда сборников - ими отец занимался до конца своей жизни.

А какая была радость, когда Иван Иванович Горбунов прислал первые именные экземпляры "Мыслей мудрых людей". Отец не мог налюбоваться ими, всем показывал, читал вслух. Я не помню, чтобы какая-нибудь книга доставляла ему такое удовольствие. Иногда он наобум открывал страницу и говорил:

– Ну, Саша, я загадываю, это вот тебе!

И если содержание оказывалось подходящим, он радовался.

В это время одно событие нарушило спокойное течение нашей жизни.

Вечером сидели в зале, пили чай. Чувствовался запах дыма. Сначала думали, что подали самовар с угаром, позвали лакея, он вынес, продул, но в самоваре ничего не оказалось. Осмотрели все печи, но и здесь ничего не нашли и решили, что дворник напустил дыма, когда ставил самовар. На этом все успокоились и собрались расходиться спать. Только одна мам? волновалась и бегала по дому, ища причины запаха. Наконец, она открыла дверь на чердак и громко вскрикнула оттуда повалил густой дым.

– Пожар!
– закричала она.
– Саша! Скорей приказчика, рабочих!

Я недослушала и уже бежала сломя голову по направлению к дворне. Приказчик Петр Алексеевич спал. Мой стук разбудил его. Он выскочил сонный, накинув поддевку.

– Скорей! Скорей! Большой дом горит!
– крикнула я и помчалась к рабочим.

Когда я прибежала домой, здесь уже ведрами таскали воду на чердак. По лестнице установилась цепь. Две бочки стали подвозить воду из пруда. Пожарной машины в Ясной Поляне не было. Горела толстая, дубовая балка над кабинетом отца. Пожар затушили, двое рабочих остались на ночь дежурить на чердаке. Оказалось, что в борове вывалился кирпич, балка постепенно обугливалась и наконец вспыхнула. Если бы мам? не выяснила причину пожара, ночью над головой отца мог рухнуть потолок.

В то время как отец не переставая находил все новые интересы, часто повторяя, что у него не хватит жизни, чтобы все успеть сделать, мам? томилась. Она сама писала про себя в записной книжке: "живу без жизни". Все, что волновало отца, было ей чуждо, его новое увлечение сборниками не интересовало ее, хотя она и любила цитировать два-три изречения Сенеки и Спинозы.

Тем не менее мам? была все время занята. Когда в зале накапливалось много книг, присылаемых отцу авторами и издателями, мам? с Юлией Ивановной или с Абрикосовым*, часто бывавшим в то время в нашем доме, убирала их в шкафы, записывала в составленный ею каталог, расставляла по полкам. Она собирала вырезки из газет, наклеивала их в особые книги**, иногда с увлечением занималась фотографией, снимала, сама проявляла, копировала.

Иногда, не зная, куда девать накопившуюся энергию и несмотря на то, что к этому был приставлен садовник и около дома всегда околачивались десятки поденных, мам? сама собирала в маленькие кучки сор, окурки, кусочки бумаги и затем все это сжигала. У нее в комнате были все садовые инструменты: маленькая английская лопата, коса с бруском, грабли, молоток, гвозди, секатор, пилка. Летом, когда около дома разрастались крапива и лопух, мам? выкашивала их. Осенью и весной она вырезала сушь в сирени, в акации. Она любила красить садовые столы, скамейки, умывальник в доме.

Энергия у мам? была громадная. Она не могла оставаться бездеятельной. Одно время она целыми днями училась печатать на машинке. Также неожиданно она вдруг увлеклась живописью, писала копии портретов предков, отца, начала писать мой портрет. Живопись сменилась писательством. В "Жизни для всех" появилось стихотворение в прозе "Стоны", автором которого была моя мать. Но главным ее увлечением была музыка. Мало того, что она часами играла гаммы, экзерсисы Ганона, она пробовала разучивать то, что играл в концертах Танеев: Бетховена, Моцарта, Мендельсона. Она играла пьесы с начала до конца бесконечное число раз, неизменно делая одни и те же ошибки, громко стуча по клавишам плохо гнущимися пальцами.

Кто бы ни приезжал хоть немного играющий на фортепиано, она сейчас же просила его поиграть с ней в четыре руки. Место достоинства гостя измерялось тем, играет ли он на фортепиано.

К нам приезжала тульская барышня Надечка Иванова - дочь серого купца, давшего своей единственной дочери гимназическое образование. У Ивановых был дом на Киевской улице, бакалейная лавка и небольшой вонючий двор, где останавливались наши лошади.

Надечка, хлебнувши образования, как к солнцу тянулась к нашему дому. Но как человек недалекий, она без разбора хватала все, что ей попадалось под руку. С жадностью читала газеты, журналы, Шопенгауэра, Маркса, Энгельса, Мечникова, Толстого, Розанова, Канта...

Всю эту разнообразную пищу она не могла переварить, металась из стороны в сторону, ища применения своей "образованности". Метнулась в сторону толстовства, чуть было не увлеклась социализмом, но и в том и в другом разочаровалась. Родные сватали ее за богатых купцов, но она с негодованием отвергала безграмотных претендентов. Наконец, Надечка нашла свое призвание. Не имея музыкальных способностей, с посредственным слухом, Надечка вдруг с необычайной страстью принялась за музыку. Она купила себе рояль, тратила деньги на учителей, в продолжении нескольких лет безнадежно барабанила по клавишам и, наконец, стала преподавательницей музыки.

Посещения Надечки участились. Из залы громко раздавались звуки того, что должно было быть Гайдном, Моцартом, Брамсом. Обе близорукие, близко придвинув пюпитр, мам? и Надя с жаром целыми вечерами, безжалостно нажимая правую педаль, играли в четыре руки. Иногда Надечку заменяла Наташа Сухотина. Меня раздражала эта музыка, я не могла ее выносить. Часто играющие разъезжались, несколько тактов играли врозь, о чем спохватывались к концу страницы. Я уходила переписывать вниз в свою угловую комнату и с ужасом думала, что отец вынужден выслушивать часами эти концерты.