Чтение онлайн

Вообще, мне казалось, что к тому времени между нами существовали не только дружественные, но и еще более близкие доверительные отношения. Когда в 1977 году мы поступили в МАИ и познакомились, нас была целая компания из шести молодых шалопаев, которым было очень весело прогуливать занятия и отвязываться в студенческом общежитии. Витя Рыскин, Шура Щепелин, Витя Челикин, уже упоминавшийся Андрей Пустовой и мы с Григоряном – вот весь тот состав. Все, кроме нас с Арменом, были тертыми калачами и поступили в институт уже по второму разу. Правда к началу второго семестра двоих – Щепелина и Челикина – отчислили. Потом «взялся за ум» Рыскин, став отличником и постепенно отдалившись от нас. Оставшаяся наша троица продержалась вместе до конца института. Даже когда кого-нибудь из нас отчисляли в академический отпуск, судьба через некоторое время соединяла нас вместе… Другая компания была музыкальной, собственно это и была группа «Атмосферное давление». Как я уже рассказывал, и здесь мы с Арменом в какой-то момент обособились на почве нашей новой, русскоязычной музыки. Я думал, что нами руководят не только общие музыкальные интересы, но и настоящие дружеские отношения. Многие факты доказывали это, пусть и не напрямую. Однажды у родственников Армена произошла трагедия: случайность унесла жизнь сразу нескольких близких ему людей. Родители Армена и он сам срочно вылетели в Армению. Но вся беда была в том, что именно в это время «Атмосферное давление» должно было играть на выпускном вечере. При подобных обстоятельствах мы могли запросто отказаться от выступления, но всей нашей группе просто необходимо было выступить. Перед вылетом мы сидели всей группой и решали, что же нам делать. Трое из четверых – Сашка Севастьянов, Джон Хомяков и я сам – были за отмену мероприятия. И лишь Армен сказал тогда, что я смогу заменить его на бас-гитаре. Поверьте, в тот момент все чувства были обострены, и в наших глазах стояли слезы. Я никогда до этого не играл на бас-гитаре, этом не очень понятном мне инструменте. Но наша дружба не позволяла мне не поверить тогда Армену. Я взял его бас-гитару, и полдня мы с Джоном Хомяковым разучивали весь наш репертуар в необычном для меня виде… Вечером мы втроем вышли на сцену. До самого последнего мгновения мы сами сомневались в том, что сможем выступить достойно, но обратной дороги уже не было… Мы прорвались. Наверно, это был далеко не лучший концерт «Атмосферного давления», но публика была довольна, а мы втроем тогда выиграли, может быть, самый важный свой бой… Я мог бы еще много рассказать о нашем братстве. Мы вдвоем придумали группу «Крематорий» и записали два первых крематорских альбома. На альбоме «Крематорий II» наших песен было поровну, и попросту прокатить меня как автора было просто непорядочно. Между нами бывало всякое, но наверно именно перед записью «Иллюзорного мира» между нами появилась самая первая, пока еще незаметная трещина. Верней, если Армен смог тогда сделать это, значит такая трещина появилась в его душе гораздо раньше…

Студия при ДК «Серп и молот» давала возможность прописать живые барабаны. Срочно призвали Севастьянова. Появление мощной ритм-секции усилило воздействие большинства песен. Но каждая палка – о двух концах, и той же барабанной динамикой была убита пронзительная печаль одного из самых ранних наших хитов «Крылатые слоны». К сожалению, «Крылатые слоны» после этого не нашли в себе сил птицы феникс и перестали исполняться на концертах… Одной из самых сильных вещей альбома стала абсолютно нетрадиционная для «Крематория» по саунду песня «Когда кончится ночь». В ней мастерски сыграл на рояле Серега Пушкин. Вообще, он проявил себя на альбоме как наиболее зрелый в отношении аранжировок музыкант группы. А чего стоит придуманное им фортепианное вступление к «Маленькой девочке», которое с тех пор играется перед этой песней всегда, пусть и не на рояле. В песне «Танец «Альфонсо» сыграл на рояле и я, а заодно спел основной вокал. В двух вещах звучала губная гармошка, а в качестве электрогитариста выступил Портнов, хотя в блюзе «Наше время» сыграл «атмосферщик» Джон Хомяков. Нельзя не упомянуть несколько наиболее удавшихся в плане записи песен: «Когда кончится ночь», «Себастия», «Америка», «Сексуальная кошка». Конечно, новый альбом обладал неисчислимым количеством шероховатостей, однако несомненным было и присутствие чего-то нового, да и слушатели встретили новую работу с неподдельным восторгом.

Не знаю, что повлияло больше: то ли дерганая обстановка в студии, то ли полная неясность направления новых шагов, но мы чертовски устали. И друг от друга тоже. Трещина продолжала расширяться. Наверное, из-за этого и случился ряд довольно странных по составу квартирников. Я выступил вдвоем с Мишкой Россовским, Армен сыграл по отделению с Силей (Селюнин из группы «Выход»), я – с Мишкой и Папой-Лешей (хиппистский автор Алексей Бармутов). Наверное, это и были поиски черной кошки в абсолютно темной комнате.

В марте 1986 года Армен сообщил мне, что ему позвонили из так долго бойкотировавшейся нами московской рок-лаборатории. У ее истоков стоял некий Булат Мансурмункулов, являвшийся основным двигателем первого состава рок-лаборатории. Мы подъехали в Старопанский переулок и, переговорив, согласились уже на следующий день сыграть на так называемом методическом прослушивании, проходившем на базе группы «Клон» где-то у метро Семеновской. В тот день экзаменовалось около 10 команд. Конференц-зал некоего предприятия был на четверть заполнен друзьями музыкантов и немногочисленной тогда околомузыкальной тусовкой. Была в наличии представительная комиссия, в которой среди различного рода функционеров восседали Александр Градский и Маргарита Пушкина. Вернее Градский по очереди в пух и прах разносил выступающие группы. А это были «Метро», «Институт косметики», «Грунтовая дорога» – довольно известные в те времена группы, но в тот день уничижительная критика Градского, игравшего в комиссии безусловно первую скрипку, имела под собой почву – все выступления были предельно слабыми и неинтересными. Мы были смущены и готовились к худшему. Во время десятиминутной настройки звука, не принесшей желанного баланса, мы сквозь гитарно-скрипичные звуки отчетливо слышали поставленный вокал Александра Борисовича, распекающего наши тексты, находившиеся в печатном виде у комиссии. Помню точное определение Градского: «Однослойная чернуха». Короче: ничего хорошего не предвиделось, и я даже предложил не менять наш обычный прикид на концертный. Но Армен настоял на обратном, и мы выползли на сцену.

Лишь несколько секунд понадобилось, чтобы отрешиться от полупустого зала и звукового дисбаланса, от дискомфортной ситуации – да просто от всего. Мы начали, и сразу прекратились зевки и разговоры. В тот день мы исполняли семь наших суперхитов в следующем порядке: «Крематорий» – «Житейская смерть» – «Таня» – «Посвящение бывшей подруге» – «Америка» – блюз «Наше время» – «Последнее слово» (четыре песни написал Армен, остальные три принадлежали мне). Уже во время исполнения первой песни Градский, сидевший в составе комиссии в задних рядах, вдруг вскочил и выбежал из зала в дальние от сцены двери. Я тогда подумал: «Неужели так плохо?». Но тут распахнулась ближняя к сцене дверь, Градский вошел и уселся на второй или третий ряд. Весь его вид выражал интерес, а в какие-то моменты он просто прихлопывал и притопывал в такт нашей музыке. Мне показалось, что кульминации телодвижений Александра Борисовича приходились на наши двухголосия… Как только мы закончили и прямо по маленькой лесенке сошли в зал, Градский подошел ко мне, пожал руку и сказал: «Вы отлично играли». Я был настолько польщен его похвалой, что ответил чуть нагловато: «А вы отлично хлопали!». Мы еще о чем-то говорили, но я был в состоянии такой эйфории, что запомнил далеко не все. Помню, как потом подошла ко мне и Маргарита Пушкина, которую мы тогда знали в лицо, но не знали лично. «А кто пишет тексты?» – спросила она. «Каждый, кто поет», – не растерялся я.

В общем, уже через две недели «Крематорий», по рекомендации Пушкиной и Градского, участвовал в финальном концерте Всесоюзного конкурса «Творчество молодых», проходившего в ДК АЗЛК (1200 мест). Правда мы пели всего две песни, и наши опусы в целях официальной отмазки от любых претензий были представлены как пародии на западный образ жизни. Думаю, не многие команды с текстами, подобными нашим, могут похвастаться выступлением такого ранга в том, «перестроечном», 1986-ом. И еще одно наблюдение: исполнявшаяся на концерте «Америка» была песней, к которой годом ранее больше всего придирался кагэбэшник. Вторым номером был блюз «Наше время».

Несмотря на то, что «Крематорий» с успехом прошел прослушивание и был принят в ряды рок-лаборатории, дальше литовки песен и участия в занудных собраниях не шло. Дело в том, что в созданной в пику уже существующим мафиозным творческим и эстрадным объединениям рок-лаборатории власть была захвачена мафией нового типа. Группы, первыми занявшие места в новой организации, быстро поняли, что «автобус – не резиновый» и всем места не хватит. Поэтому после некоторого отсева создалась (вольно или невольно) компания, которая плотно контролировала положение. Сущность взаимоотношений внутри этой тусовки лучше всего определялась поговоркой «кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». «Центр», «Ночной проспект», «Звуки МУ», быстро ушедшая в филармонию группа «Браво», «Николай Коперник», вылупившийся из «27-го километра» «Вежливый отказ» и «Бригада С». Эта компания, добиваемая в зависимости от ее же интересов второсортными группами, в разных сочетаниях и выступала на редких, санкционированных властями и с помпой проходивших мероприятиях рок-лаборатории. Тогдашнее руководство новоявленного «москонцерта» приплясывало под их дудочку, как пидеры на вечеринке, а в отношении «Крематория» проводило следующую политику: мол, группа только для камерных выступлений – в больших залах, дескать, потеряется весь кайф.

Под предлогами подобного типа перекрывались все пути не только «Крематорию», но и многим другим. Лишь сила песен, выплеснутых в массы на записях и концертах, да энергия нашего директора Димы Бродкина дали нам возможность продержаться тогда на плаву. В условиях монополизации концертной деятельности с трудом удавалось находить возможность выступлений, так необходимых нам тогда для получения опыта. Очень запомнился экзотический концерт, проходивший 29 июня в парке имени Дзержинского (в Останкино), где мы выступали на плавающей посреди озера платформе, а на противоположном берегу, кроме прочего собравшегося люда, сидела крутая металлическая тусовка во главе с Хирургом и тащилась от впервые открыто звучавших на многотысячный парк еще вчера запретных текстов.

На следующий день состоялось отличное выступление в помещении театра-студии «На Красной Пресне». Вначале прошел спектакль «Над пропастью во ржи» по Селлинджеру, и, казалось, в зале сидела вся хипстерская тусовка Москвы. Так что наш последующий концерт был и для нас, и для публики высшей степенью отвяза, и мы сыграли тогда почти весь наш репертуар.

Но одновременно с внешним апофеозом сгущались тучи внутри группы. С тем, что было сделано (записано и сыграно), все было очевидно – в кайф! Но куда и как двигаться дальше? Ясно было лишь, что необходимы изменения в составе, а именно введение новых музыкантов, как минимум барабанщика и гитариста. Все понимали, что это предполагало: 1) последующий болезненный процесс притирки, 2) изменение лица команды, а значит и роли каждого из нас. Вот так все было непросто, тем более что внутри группы не существовало единого мнения о необходимых переменах, а самыми диаметрально-противоположными были мои с Арменом проекты будущего группы. Мы как хирурги со сверкающими скальпелями прыгали вокруг собственного детища, зная, что для спасения его необходимо вначале расчленить. Представляете, как напряглись отношения и потяжелела атмосфера?.. Когда стало ясно, что мы с Григоряном уже не понимаем друг друга и становимся врагами, я понял, что мне стоит уйти из группы. Мой музыкальный поиск находился в более далекой от стиля «Крематория» плоскости, чем музыкальные воззрения Армена. Поэтому я и решил «выйти вон из самолета» для того, чтобы дать ему шанс лететь дальше. Я вообще никогда не держался за уже вставшее на накатанные рельсы название «Крематорий». Музыкант должен всегда искать что-то новое, а для того он должен быть свободен от стереотипов восприятия публики. В отличие от моих идеалистических воззрений на творчество, Армен уже генетически был прагматиком и понимал, что, сберегая для себя название, он гарантирует себе внимание публики…

Период с августа по декабрь «Крематорий» как организм существовал без меня. Может быть, не совсем корректно давать оценку того «Крематория» именно мне, но кто лучше меня мог видеть недостатки со стороны?

Те несколько концертов, что прошли за это время, полностью отражали кризисную ситуацию в группе. Каждое из выступлений было активным поиском чего-то нового в стилистике, хотя было видно, что точного рецепта ни у кого нет, и процесс идет вслепую. И никакого результата такой поиск не дал.

На концерт в Сетуни под флаг «Крематория» были привлечены бывшие «атмосферщики» Александр Севастьянов (ударные) и Джон Хомяков (гитара), а также – в качестве солирующего певца в нескольких новых песнях – мой близкий приятель Андрей Абрамов. Андрей классно пел «Beatles», «Deep Purple», «Pink Floyd», но в «Крематории» оказался явно не на своем месте. Пушкин играл на клавишах, а Армен взял в руки бас-гитару (такое – крайне редко – случалось в «Крематории» и раньше). Кроме уникальной (составом) концертной записи, в выступлении не было ни одного плюса, что было особенно ясно всем оказавшимся в этот день на сцене. Наверное, именно поэтому на следующее выступление, совместное с группой «Укрощение Марса», группа вышла во вновь измененном составе: Армен с 12-стрункой находился у микрофона, Абрамова не было, но Джон и Севастьянов были на сцене. Мишка играл на скрипке, а Пушкину вернули бас-гитару. Даже из перечисления составов на двух этих концертах видно, какая чехарда творилась в голове у «крематорского» генералитета. Я сам присутствовал на этом концерте и впервые слушал «Крематорий» из зала. Это было настолько беспомощно и бессмысленно, что не запомнилось почти ничего. Вру, Севастьянов исполнил экспрессивное соло на ударных, но подобные номера характерны для групп с упором на музыку. Для ориентированного на смысл песен и не очень сильного инструментально «Крематория» все это было просто неестественно.