Чтение онлайн

От рабочих я покупал облигации напр., за 33–35 % номинальной цены, а в банк сдавал, как иностранец, за полную номинальную цену. Прибыль, как видите, была солидная. Однако, это не было так просто, как вам на первых порах покажется. Каждый иностранец, сдающий в банк облигацию, должен был одновременно предложить удостоверение от того учреждения, где он работал, подтверждающее, что такой-то, тогда-то купил на такую-то сумму облигаций такого-то займа и т. д. Вот достать эти удостоверения было самое рискованное дело.

Я их получал. Каким образом?.. Разрешите мне об этом не говорить. Одним словом дело процветало. Были овцы целы, волки сыты, а главное небольшую часть причитающейся мне за мою долголетнюю работу «прибавочной стоимости» удалось все-таки вернуть. Правда, «Маркс», в образе советского пограничника, основательно нас вытрусил от «излишков» при переезде советско-польской границы, так что не догадайся зашить в тайное место 100 корон чехословацких — не знаю, как бы я добрался с семейством к себе домой на родину.

Там, при каждом случае, коммунисты пишут в газетах или же говорят на нудных, надоевших всем, митингах: «в СССР, в стране победившего социализма, труд стал источником жизненной радости, бодрости, зажиточной и веселой жизни…». Не знаю от какого своего святого они эти трафаретные слова взяли — от Маркса ли или от Сталина, но это, в конце концов, не так важно, главное, меня всегда поражало то, что коммунисты прямо в глаза врут обнищалому, обездоленному, на положении раба населению, и при том не краснеют. Какую «радость и веселость» в действительности переживают там люди после «трудов праведных», достаточно ярко показывает результат моей двадцатилетней физической работы «в стране социализма»: предварительно выжали из меня все соки, а потом, как зараженного проказой, выбросили за борт, принудив заняться операциями явно мошеннического характера. Соответствует ли это все «святому писанию» от Карла Маркса — предоставляю судить другим. Лично, на собственном горьком опыте, глубоко убедился в том, что коммунисты являются не только самыми гнусными эксплуататорами-рабовладельцами, но и отъявленными грабителями рабочего и сельского люда.

Расскажите, пожалуйста, более подробно, в чем заключались ваши манипуляции с рыбой, когда вы, после увольнения со службы в питательной фабрике, перешли на «подножный корм»? Ведь, насколько мне известно, в СССР частная особа, вернее единоличник, не может ничего покупать с целью продажи. Насколько мне известно, частная торговля законом запрещена, не правда ли?

— Да, это совершенно верно. Торговля там запрещена, но это касается перекупщиков. Колхознику — земледельцу, колхознику-рыбаку и т. д. Одним словом, производителю излишки результатов его труда разрешено продавать. Ввиду же того, что излишки, обыкновенно, весьма незначительные, — базары колхозников являют собой всегда жалостное зрелище.

Живость базару придавали торговцы по блату, иначе говоря, спекулянты. Принадлежал к ним и я…

— А что разве в СССР можно спекулировать? — прерываю невольно информатора, будучи немало удивлен тем, что в СССР существуют до сих пор спекулянты.

— Да — ну, что вы! — быстро отвечает подсоветский человек, с ноткой укоризны в голосе, словно желая тем подчеркнуть как бы наивность моего вопроса, — граждане в СССР, занимающиеся торговлей — спекуляцией, на основании соответствующего параграфа советских законов подлежат строгому наказанию, а то от пяти лет каторжных работ вплоть до применения высшей меры наказания — расстрела, в зависимости от серьезности «преступления»…

— Так, значит, в СССР спекулянтов нет, если там их даже расстреливают? — на этот раз с умышленной наивностью снова прерываю подсоветского человека.

Мой информатор посмотрел на меня не то с презрением, не то с сожалением.

— Да, нет!.. Действительно, правильно говорится, что сытому голодного трудно понять. Так и с вами. При нормальных условиях каждый дурак может торговать и спекулировать! А вот пусть он попробует заняться этим при советских порядках и законах, когда вас ежеминутно смогут взять на цугундер и отправить к прабабушке на поселение! Да знаете, если бы в СССР люди не принуждены были спекулировать, то и жизнь советская не была бы советской.

Спекуляция в СССР, не взирая на драконические наказания, расширена в самых грандиозных размерах. Спекулируют там, обыкновенно, отпетые люди, которым исключена возможность как-то пристроиться в советском шарабане.

И я спекулировал.

— Ну, а как же это вы практически делали, например, с рыбой?

— Процесс спекуляции был весьма комбинованный и сложный. Пока продашь рыбу, тебя подстерегают тысячи несчастий. По сравнению с другими спекулянтами, благодаря своим знакомствам, я был в несравненно лучшем положении. Рыбу я покупал по блату у очуровцев. Это охрана государственных рыбных водных пространств по Дону и Азовскому побережью. Большинство из них, вблизи Азова, я знал еще по столовке. Очуровцы ловили рыбу, вернее, крали в тех водах, которые охраняли от воров. Платил я за десять штук чабака или сулы 15 рублей. В Ростове я продавал эту рыбу от 15 до 40 рублей за 10 штук, в зависимости от спроса. Больше, как пять-десять в одну поездку нельзя было брать. Почему нельзя было больше брать? Потому что по пути из Азова в Ростов могли рыбу отобрать в семи пунктах, при регулярных облавах: прежде всего это могло случиться на вокзале в Азове, в поезде в пути, при выходе из поезда в Ростове, при выходе из вокзала там же, при посадке в трамвай, во время езды трамвая и самая большая опасность человека ожидала на самом базаре, — там каждую минуту вас вместе с рыбой может арестовать тайный. В общем, там облавы на спекулянтов на каждом шагу. Бывало члены ГПУ остановят пароход или поезд и начинают просматривать вещи пассажиров. Можно было наблюдать забавные картины: Облава на пароходе бывало находила массу мешков и корзинок с рыбой и другим товаром и не находила ни одного собственника этого имущества. Каждый предпочитал от своего товара совершенно отказаться, нежели признаваться к нему и доказывать, что ты не спекулянт.

— Ну, а что потом делали с отобранной рыбой контрольные органы? — задаю я вопрос.

— По закону должны были отобранную рыбу передать в государственный рыбный трест для продажи населению. В действительности в рыбный трест попадала лишь незначительная часть. Обыкновенно большую часть отобранной рыбы контрольные органы, конечно, тайно делили между собою. Часть съедали сами, а часть продавали по блату знакомым и надежным спекулянтам, вроде меня.

— Не понимаю, как бы вы могли предать члена ГПУ? Каким образом вы его, революционного охранника, могли предать. Кому?

— Покупатель рыбы мог донести на члена ГПУ у которого купил, другому знакомому члену ГПУ. Последний, после какой либо личной ссоры с первым чекистом, этим доносом пользовался, принимал соответствующие шаги и продавца по блату — чекиста закатывали за грабеж государственного имущества в Соловки, часто и расстреливали.

— Простите, но я себе не могу представить все это! Это действительно получается так, что скорпионы пожирают друг друга. Чем вы объясняете такое нетоварищеское отношение между собою этих «товарищей» из ГПУ? Что их, коммунистов, толкает на взаимное предательство? — спрашиваю.

— На предательство их толкают самые прозаические, «мелко-буржуазные» инстинкты и причины. Прежде всего руководит подобным предателем стремление отомстить, порой своему лучшему другу, за какую-нибудь личную, мелкую обиду, потом, не малую роль в этом явлении играет всеобщее подхалимство, главной же причиной этому явлению бывает желание предателя занять более высокое служебное положение уличенного и расстрелянного коммуниста и тем улучшить свое материальное состояние. В общем, как говорится, из-за куска хлеба, в СССР даже коммунисты пожирают один другого.

— А что делали люди на пароходе, рыбу которых члены ГПУ «социализировали»?

— Ничего. Молчали. А после ухода с парохода вооруженных людей громко ругали крепкой русской бранью… троцкистов, а потихоньку всех чертей-коммунистов.

На первой остановке, обыкновенно, бедные продавцы сходили с парохода и возвращались домой пешком за новым товаром.

На проезд обратно пароходом обычно не имели денег. Такие картины повторялись почти изо дня в день.

В начале этой «работы» я быстро применился к местности. Потеряв один раз рыбу на пароходе, с рыбой в Ростов больше я не ездил. Ездил потом только поездом. Подплачивал кондукторов, а те мне всегда рыбу хорошо прятали. В общем, старое — «не подмажешь, не поедешь», остается там в силе.