Чтение онлайн

Во время проведения коллективизации, однажды сынишка поразил меня и следующей декламацией:

Подобных незамысловатых, но подлинно народных частушек между колхозным народом из уст в уста передаются тысячи. К сожалению, я не старался их заучивать. Записывать было опасно, ибо за подобные вещи можно было там легко попасть в разряд «трижды презренных троцкистов», а потом и в Соловки. Приходилось даже, во избежание доноса властям, наказывать сынишку за подобные стишки.

— Скажите, пожалуйста, — прерываю рассказчика, — как относится население в СССР к сталинской конституции и к предстоящим выборам в Верховный Совет?

— Как к очередному советскому очковтирательству, — быстро отвечает он, — и если бы не неустанно висящая над головами советского избирателя смертная опасность, уверяю вас, советский люд выбрал бы в этот Совет исключительно самих доярок да пастухов.

— Это-ж почему?

— Просто в насмешку, саботируя очередное советское предприятие.

Я глубоко убежден в том, что несмотря на довлеющую там повседневную опасность, все-таки определенный процент доярок попадет в этот Совет. Ясно, что это не будет показателем «демократичности» выборов в СССР, нет! Будет это просто массовой злой шуткой народа над всей затеей коммунистов.

С колхозниками и рабочими на эту тему перед отъездом я часто и много говорил.

Всеобщее их мнение приблизительно таково: «Если сейчас у нас кабак, так пусть будет этот кабак еще в большей степени… Жалко стоящих людей туда посылать… Э-э, Андреич, уж ежели нам будет ведено в самом деле выбирать — то выберем… как это говорится: по Сеньке шапка, а по едрене матери колпак… пусть себе доят там, мудрого и дорогого»… вместо колхозных коров.

Одним словом, отношение населения в СССР к предстоящим выборам самое отрицательное: все чувствуют в этом какой-то подвох со стороны советских заправил. Конечно, выбирать будут с исключительным «восторгом и единодушием». Но тем не менее без саботажа, вернее, без выбора доярок, уверяю вас, дело не обойдется.

(По последним сведениям из СССР все теперь мы знаем, что действительно «дело» это не обошлось без доярок.

Избрание их, по его словам, надо рассматривать, как один из видов массового народного саботажа советских выборов).

Теперь мужик там здорово поумнел, теперь его и на паре рысаков не объедешь.

Народ выборам не верит и не ждет от них улучшения своей нелегкой подсоветской жизни.

— Не задолго до своего отъезда из СССР, вернее из Азова, пришлось мне встретиться со знакомыми, нашими азовскими ребятами-матросами, которые ездили в Испанию. Возили туда, по словам этих матросов, официально продукты для питания, а в действительности полные пароходы различного вооружения. Меня особенно интересовала заграничная жизнь, т. к. перед отъездом, получая различные удостоверения в правительственных учреждениях, я много наслушался о тяжелой жизни рабочего человека в Западной Европе.

Запугивали меня коммунистические чиновники всевозможными небылицами. Уверяли меня даже в том, что сейчас же после переезда советско-польской границы поляки арестуют меня с целым семейством и посадят в тюрьму.

«Ну, ребята», задаю вопрос матросам: «рассказывай, что вы там видели, и как людям там живется?»

— «Э, брат, Андрей»! там жизнь иная — не наша!» не пытаясь скрывать в интимном кругу, с восторгом в голосе, отвечают одновременно несколько матросов: «приехали мы в Барцелон (Барселону). На берегу ожидали нас толпы народа, как говорило нам начальство, были то барцелонские рабочие, которые пришли нас приветствовать. Не верилось нам, чтобы то могли быть рабочие: что ни человек — то наш Литвинов, каждый толстый; уж больно шикарно были одеты, да и рожи больно толстые и краснощекие. Поместили нас в хорошем, не чета нашим, отеле. В магазинах все можно было купить. Сукины дети, чего они, эти испанцы, воюют — не поймешь, чего там люди хотят: он тебе, Андреич, дома ходит в одном костюме, в город идет в другом — совершенно новом, а на работу идет в третьем — специально для работы костюме!.. Не то что у нас: в чем дома спит — в том и на заводе работает, и на прогулку в выходной день идет… Но главное, главное, Андреич, сколько там всяких магазинов! Эх-ма! Вот счастливые люди там!.. У нас обегаешь весь город и нужное не купишь! А там-там, брат, только повернешь за угол и уже имеешь вещь»…

На эту тему было очень опасно разговаривать, везде сексоты, доносчики, шпионы, но тем не менее молодые люди не могли откровенно не восторгаться заграничной жизнью. Все было для них ново и необычайно.

«Знаешь, Андреич», продолжал один из матросов: «когда столкнулся с заграничными рабочими и увидел их благобыт и не бедную, по сравнению с нами, их жизнь, сделалось на душе больно и обидно за нас русских. Вспомнился мне в тот момент один эпизод на заводе, где я когда-то работал: рабочего за какой-то проступок уволили с работы с «волчьим билетом». Рабочий этот был решением дирекции завода сильно потрясен. Выбрал момент, когда директор завода ходил по заводу, подошел к нему и сильным русским матом его обругал. — Что ж, ты, так твою… с чего-ж я должен жить и кормить свое семейство, разве ты не знаешь все мое имущество… Так смотри, изверг, — кричал, вне себя, рабочий, подняв единственную, полуразорванную рубашку и показывая директору голый пуп.

— Позвольте вас спросить, как выглядят в настоящее время селения и станицы в том районе, где вы проживали? — спрашиваю я.

— Вместо утопающих в садах станиц и сел теперь там сплошное запустение. От старых, богатых станиц пооставались лишь одни хаты: заборы, деревья, сады все уничтожено — все это употреблено на топливо; дворов нет. Чтобы попасть из одного конца станицы на другой нет надобности ходить по улице, можно идти кратчайшим путем — по прямой линии. Да, теперь там собственно и не узнаешь, где была улица, где был двор, все заросло травой.

Так поют казаки и крестьяне, вспоминая то, что было и видя то, что есть.

Обыкновенно, забором огорожен один лишь колхозный двор. Огородили этот двор для того, чтобы колхозники не крали колхозное добро. Неправда ли, пикантно получается?! колхозники огородили «свое колхозное» имущество для того, чтобы сами же его не могли красть!

— Расскажите, как это там, по станицам, организованы эти самые колхозы и колхозные дворы, ведь станицы, обыкновенно, расположены на большом пространстве, значит, колхозники должны ходить очень далеко в свой колхоз; как это все там практически проведено?

— Представьте себе селение дворов в тысячу. Вот это селение бывает, обыкновенно, двумя перпендикулярными линиями поделено на четыре ровные части, в данном случае по 250 дворов. В середине каждой из этих четырех частей устраивают колхозный двор, выбрав под этот двор несколько соседних дворов, предварительно выселив их хозяев. Эти дворы обносят забором, устраивают контору, вернее квартиры для директора, его помощника, бухгалтера, кассира и т. д., строят конюшни, амбары и т. д., и колхозный двор готов. Колхоз-двор в СССР — это ни что иное, как экономия какого либо собственника-единоличника здесь, с той лишь разницей, что здесь хозяин один, а там, в СССР, вместо одного лица хозяином является громоздкое, бюрократическое управление колхоза с целым штабом канцелярских служащих.

Кроме того, здесь в Европе каждый рабочий на экономии знает совершенно точно наперед, что он получит за свою работу за определенный промежуток времени, там же колхозник работает за то, что, как принято там говорить, «Бог ему пошлет», а директор соизволит дать. Иначе говоря, совершенно, даже приблизительно, неизвестно за что он работает. В результате, как правило, колхозное — коммунистическое начальство, набившее себе на жульничестве хорошо руки, всегда обманывает и надувает простых, большей частью неграмотных, колхозников. Хаос, неразбериха и произвол по колхозам полный.