Чтение онлайн

Летом 1870 года композитор обратился в дирекцию императорских театров по поводу возможной премьеры: «…я шлёпал к Гедеонову: он был строг, но справедлив, и я был строг, но справедлив; в результате — меня позовут начиная с 15 августа (?), но ставить нового они ничего в этом году не могут» (из письма М. П. Мусоргского Н. А. Римскому-Корсакову. 23 июля 1870 г.).

Официальное решение комитета было озвучено 10 февраля 1871 года: «Рассмотренный комитетом, состоящим из Направника — капельмейстера оперы, Манжана и Беца — капельмейстеров немецкой и французской драмы — и контрабасиста Джиованни Ферреро, он был забракован. Новизна и необычность музыки поставили в тупик почтенный комитет», — писал Римский-Корсаков. Прекрасный композитор, член объединения «Могучая кучка» генерал-инженер Цезарь Кюи довольно резко высказывался о составе комитета, выносившего окончательный вердикт: «Не должно подлежать сомнению, что единственный член-музыкант, г. Направник, чуткий к современному музыкальному движению… стоял горячо за „Бориса“, а остальные шесть членов, из которых четыре едва ли знают и по-русски… забраковали замечательную русскую оперу».

Такое странное решение вызвало очередной душевный кризис и обострение проблем со здоровьем композитора, но в этот сложный период жизни его поддержали друзья-музыканты. В. В. Стасов писал: «С самой зимы 1868 года и по начало 1874 года, когда „Борис“ поставлен на сцену, сначала отрывки оперы, а потом и вся опера целиком десятки раз исполнялись в кружке товарищей композитора. Радость, восхищение, любование были всеобщие… Обыкновенно Мусоргский исполнял всё сам на музыкальных сходках товарищей; и хоры, и речитативы, и ансамбли, и партии отдельных личностей. Чудесной помощницей его являлась Ал. Ник. Пургольд, она исполняла все женские партии… и исполняла с художественностью, огнём, страстью, грацией, задором и шаловливостью, а главное — с простотой и естественностью, близко подходившими к несравненному исполнению самого Мусоргского. Эти пробы „Бориса“ бывали на собраниях у Л. И. Шестаковой, у В. Ф. Пургольда, у Ал. Ал. Хвостовой…»

В «Автобиографической записке» Мусоргский вспоминал об этом важном для себя событии: «В семье тайного советника Пургольда, большого любителя искусства, при участии его племянниц А. и Н. Пургольд, серьёзных и талантливых исполнительниц музыки, „Борис Годунов“ был исполнен при громадном обществе в присутствии знаменитого Петрова, Платоновой, Комиссаржевского и товарища директора (императорских театров) Лукашевича. Тут же на месте было решено поставить на сцене 3 картины этой оперы, хотя сама опера незадолго до этого была забракована театральной дирекцией». [1.185]

5 февраля 1873 года композитор смог увидеть на сцене Мариинского театра только три картины из своей оперы. Эта долгожданная премьера имела невероятный успех у столичной публики. Известный музыкальный критик, профессор Московской консерватории Герман Ларош с восторгом написал: «„Борис Годунов“ — явление весьма знаменательное. Опера эта обнаружила, что в кружке, образующем крайнюю левую нашего музыкального мира… есть самобытное, самостоятельное содержание… Говорят, знание — сила. В гораздо большей степени справедливо, что талант — сила». С ним оглашались влиятельные СМИ: «Петербургская газета» 8 февраля сообщала о том, что «весь театр, от верху до низу, был в восторге». Д. М. Леонова сумела создать незабываемый бытовой образ разбитной женщины, привыкшей к каждодневным опасностям. «Старая греховодница» носила «грязное платье, из-под одной стороны которого — мужичий сапог, платок, надетый совершенно криво, и волосы, падающие на лицо» («Биржевые ведомости», 1874, № 40).

Модест Петрович впервые представил окончательную версию партитуры «Бориса Годунова» в петербургскую Дирекцию Императорских театров в 1869 году, где ему было вновь отказано в выдаче сценического удостоверения. Официальной причиной запрета чиновников театрального комитета стало отсутствие в драматическом произведении выигрышного женского образа, как того требовала устойчивая театральная традиция в XIX веке, тем более что они же обнаружили в сюжете какую-то двусмысленность. Вторую, исправленную редакцию партитуры Мусоргский завершил в 1872 году, но и при этом оставались цензурные претензии к её либретто. Наконец композитору удалось добиться, чтобы в бенефисном спектакле (к таким постановкам предъявляемые цензурой требования были существенно проще) были представлены три сцены (корчма, сцена у Марины, сцена у фонтана) с участием Ф. Комиссаржевского, О. Петрова, Д. Леоновой, Ю. Платоновой и О. Палечека.

Друзья М. Мусоргского как могли старались материально поддержать его: «По инициативе В. Жемчужникова они сделали Мусоргскому заказ на окончание „Хованщины“ и, сложившись, выдавали ему… ежемесячную субсидию (сто рублей) „в счёт“ выполнения заказа. В этом благородном деле, помимо В. Жемчужникова, участвовали государственный контролёр Т. Филиппов… благоговевший перед талантом Мусоргского, их общий знакомый Ф. Неронов, затем и В. Стасов… Материальная поддержка товарищей сберегла его последние силы, дала возможность продолжать творческую работу». [1.271]

Однако 11 февраля 1881 года на музыкальном вечере, в котором Модест Мусоргский принимал участие вместе с солисткой Императорских театров Д. М. Леоновой [242] , с ним случился приступ, который, по мнению врачей, был очень похож на микроинсульт.

Дом Дарьи Леоновой стал последним приютом для великого музыканта, который попал туда «в самом нервном, раздражительном состоянии». После очередного обострения врачи предложили «в виду предполагавшегося сложного лечения и необходимости постоянного ухода поместиться в больницу, объяснив, как это важно и полезно для него. Он долго не соглашался, желая непременно остаться у меня. Наконец его убедили», — вспоминала певица. Так как нервные приступы продолжались, уже на следующий день композитор под чужой фамилией был помещён в Первый Николаевский военный сухопутный госпиталь. Надо сказать, что в этом лечебном учреждении было сделано действительно всё, чтобы вернуть Мусоргского к полноценной жизни: сказались помощь старых друзей, забота врачей и полный отказ пациента от алкоголя.

2, 3,4 и 5 марта в госпиталь приезжал Репин и написал его ставший каноническим портрет (тот самый, на котором композитор изображён в богемном серо-зелёном халате с малиновым воротником). К большому сожалению, Мусоргский так и не смог побороть «душевную тоску», тем более что навестивший его родной брат Филарет Петрович, как назло, привёз деньги. Обещая санитарам по 25 рублей за четверть «белой», гениальный музыкант вместе с водкой «купил» себе и вечное забвение.

Так как все понимали, что его скорый трагический исход неизбежен — дело было только во времени, — перед почитателями таланта Мусоргского встал вопрос о сохранении его значительного творческого наследия. По совету всё того же В. В. Стасова Модест Петрович назначил своего хорошего товарища, мецената, тайного советника Тертия Ивановича Филиппова своим душеприказчиком и передал ему «в полную и единственную его собственность» права на все свои изданные и рукописные сочинения. Т. И. Филиппов с большим усердием выполнил это поручение — собрал и издал практически всё музыкальное наследие композитора. Возможно, поэтому музыкант перед своей смертью оформил дарственную на его имя: «Я, нижеподписавшийся… Модест Петрович Мусоргский, выдал сей акт тайному советнику Тертию Ивановичу Филиппову, в том, что подарил в полную и единственную его собственность все принадлежащие мне авторские права на все музыкальные мои сочинения как изданные, так и не изданные, оценивая эти права в две тысячи рублей серебром…». Подписано «за болезнью» Мусоргского и «по его просьбе» Голенищевым-Кутузовым, в качестве свидетелей расписались Стасов, Римский-Корсаков и гражданский муж певицы Леоновой Гриднин.

Выбор душеприказчика был вполне органичен — собиратель народного фольклора и певец-любитель Т. И. Филиппов был известен как человек исключительных личных качеств, а также тем, что организовал из своих подчинённых в Департаменте Государственного контроля (аналог Счётной палаты РФ) прекрасный народный хор. Композитор Александр Оленин, присутствовавший на репетиции самодеятельного коллектива в служебном кабинете его руководителя, вспоминал, что и сам Тертий Иванович «…старческим, едва слышным голосом, но изумительно просто и проникновенно спел какую-то песню». Более того, используя своё значительное служебное положение, чиновник нередко включал в штат департамента бедствующих музыкантов.

При всех своих невинных чудачествах Т. И. Филиппов считался в музыкальных кругах Москвы и Петербурга человеком добрым и отзывчивым, «облагодетельствовавшем жалованьем чиновника не один десяток русских музыкантов». Тертий Иванович способствовал открытию мемориальной доски в Берлине на доме, где жил и скончался Михаил Глинка; выхлопотал пенсию для нуждающегося автора многих популярных романсов, музыкального теоретика А. И. Дюбюка, а затем и для композитора М. А. Балакирева, способствовал сооружению памятника Ф. Шопену в Варшаве. В возглавляемом им ведомстве прошёл последний год государственной службы самого Модеста Мусоргского. При всём этом вряд ли меценат думал о приобретённых им правах как о выгодной сделке, поэтому и распорядился её результатами более чем достойно.

Впрочем, как и Н. А. Римский-Корсаков, пообещавший над гробом великого коллеги: «Я соберу, отредактирую и подготовлю к изданию все сочинения Мусоргского…» и действительно предпринявший попытку возродить оперу «Борис Годунов», написав её новую редакцию, которая привела произведение в необходимое для её продвижения соответствие с традиционной исполнительской практикой русского оперного театра.

Считается, что исключительно благодаря Ф. И. Шаляпину, исполнившему заглавную партию Бориса, опера наконец-то обрела признание. Этому немало способствовал и С. П. Дягилев, который включил гениальную музыкальную драму в программу «Русских сезонов» в Париже в 1908 году, чем, в буквальном смысле, открыл её для европейского зрителя.