Чтение онлайн

«Я жил в Церкви», – вот где главный благодатный источник веры, дающей пламень для любви пастыря, с радостью полагающего «душу свою за други своя» и приносящего себя, «яко хлеб сладки» Пресвятой Троице».

Летом 1911 года иеромонах Вениамин посетил Оптину пустынь. В этот ли год или на следующий, когда он вновь был в Оптине, ему предложили произнести проповедь. Видимо, зная о его преподавании в академии. Он поначалу отказался. Как ему казалось, «по смирению». Сомневаясь в сердце все же пошел к оптинскому старцу отцу Нектарию и сказал ему об этом. На что старец дал мудрый совет – на всю жизнь: «Никогда не отказывайтесь, если говорят вам старшие. Каким бы высоким делом ни казалось поручаемое вам, Бог за послушание поможет». Тогда отец Вениамин произнес эту проповедь. И как потом говорил, «никогда он так хорошо не проповедовал, как в тот раз».

По возвращению в Санкт-Петербург его ждало новое послушание. Указом Синода от 15 ноября 1911 года он назначался инспектором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Пробыл отец Вениамин на этой должности чуть более месяца до 21 декабря, но срок этот показался ему многомесячным.

В отличие от академии семинария располагалась за стенами Александро-Невской лавры, в особом здании. Здесь отца Вениамина ждали неприятности. Против него выступили некоторые воспитанники. А причиной тому была, отчасти, строгость молодого инспектора. Вот как вспоминает об этом сам владыка в контексте общих выступлений против начальства в духовных школах на его памяти: «Третий бунт был при мне в Петербургской семинарии, когда я был инспектором ее и хотел вывести дурную привычку курить табак в спальнях ночью и ежедневное осведомление из всех десяти-двенадцати отделений: сколько кому поставили учителя баллов за ответ? Хотя мы сами выписывали им в особые тетрадочки все баллы раз в неделю…». Бунт, как обычно, сопровождался разными неприятными вещами, которые могут себе позволить учащиеся по отношению к своему нелюбимому начальству. Однако, как вспоминает владыка, преподаватели были на его стороне, а не на ученической. «Дело это потом, – продолжает он, – после двух дней криков против меня, утихло. Мы никого не наказали, понадеялись на совесть семинаристов. И тогдашний Санкт-Петербургский митрополит Антоний одобрил нашу снисходительность, а мне сказал: «Вот вам мой совет на жизнь: никогда не обращайте внимания на мелочи!» «После нескольких месяцев инспектирования меня назначили ректором семинарии в Крым, – продолжает владыка. – Это было на святках. Воспитанники разъехались по домам, оставалась небольшая группа сирот и бедных. Они сердечно провожали меня общим чаем. Было мило: прошлое забылось и стерлось.

– Отец инспектор! Неужели вы уходите от нас оттого, что мы учиняли дебош против вас? – мягко спросил один.

– Нет! У меня осталось теплое воспоминание от вас, а переводят нас, монахов, не спрашивая; куда пошлют, туда и иди».

Таким образом, 21 декабря 1911 года по рекомендации митрополита Антония (Вадковского) иеромонах Вениамин был назначен ректором Таврической духовной семинарии. А уже 26 декабря архиепископом Сергием (Страгородским) был возведен в сан архимандрита и вскоре отбыл в Крым на место своего нового служения, где его талант пастыря и проповедника раскрылся в полной мере.

Таврическая духовная семинария располагалась в городе Симферополе. После волнений 1905–1907 годов ее продолжало лихорадить: шли кадровые перестановки. В ноябре 1910 года управлять епархией назначили епископа Феофана (Быстрова). Не случайно, что отец Вениамин вскоре оказался рядом со своим наставником в роли помощника. Тем более, что фигура ректора семинарии была второй по значимости в епархии после правящего архиерея.

В Крыму, как и в Санкт-Петербургской семинарии, архимандрит Вениамин с самого начала проявил твердость и неминуемо столкнулся с недовольством семинаристов. «В Крымской семинарии, где я был ректором, – вспоминает владыка, – мною на престольный праздник не позволено было устроить традиционные танцы семинаристов с «епархиалками» в нашей семинарской зале, где прежде была домашняя церковь. Семинаристы бойкотировали акт, не придя на него демонстративно, а вечером, по семинарскому обычаю, разбили стекла… И тут было поступлено мирно. И ни в Тамбове, ни в Санкт-Петербурге, ни в Крыму не пришлось раскаяться в таком отеческом снисхождении: семинаристы это оценили, не злоупотребляли». Ученики увидели, с одной стороны, решимость и твердость молодого ректора, а с другой – его незлобивость и нежелание идти на конфликт.

Обязанности ректора семинарии архимандрит Вениамин совмещал со множеством других хлопот. Он состоял председателем епархиального училищного совета и миссионерского комитета; производил дополнительную ревизию Успенского монастыря (Бахчисарайского); был председателем Комиссии по выработке порядка празднования 100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года; состоял представителем съезда епархиальных наблюдателей для обсуждения положения церковно-приходских школ Таврической епархии; а 5 марта 1912 года вступил в должность редактора Таврических епархиальных ведомостей, которые выходили три раза в месяц в одной обложке с неофициальной частью издания – «Таврическим церковно-общественным вестником».

Активная церковно-административная деятельность ректора продолжала совмещаться с общественно-просветительской и публицистической. Архимандрит Вениамин возглавил Церковное историко-археологическое общество Таврической епархии и в 1913 году обратился к местному духовенству с просьбой способствовать его работе и имеющихся при нем учреждений – церковно-археологического музея, архива и библиотеки. «Общество приступает к своей работе по обследованию, охранению и собиранию памятников местной церковной старины и истории и, вспоминая дни древние, надеется учиться и учить других, воспитывая, по мере сил, интерес, уважение и любовь к местной церковной старине», – писал он.

Конечно, помимо обучения и воспитания учеников духовной школы, ректор семинарии продолжал неустанно совершать церковные богослужения и много проповедовать.

Помимо всего этого, в феврале 1913 года отец Вениамин сообщил читателям «Таврического церковно-общественного вестника» о решении «завести постоянный отдел под заглавием «Запросы жизни», где смог бы отвечать на актуальные и волнующие вопросы современности. Все это вскоре было осуществлено. В том же году архимандрит Вениамин принял участие в организации торжеств по случаю трехсотлетия династии Романовых. Об этом владыка вспоминает так: «Ясно, что идея 1913 года в подпочве своей имела робкое сознание ослабления царской идеологии не только среди интеллигенции, но и в массах. И понятно, что торжества были мало торжественны: отрабатывалась временная повинность. Это я особенно ярко увидел на губернаторском подобном торжестве в городе Симферополе, где я тогда был ректором семинарии.

В зале красивого Дворянского собрания под председательством культурного и доброжелательного губернатора, графа Апраксина, было заседание <…> Нас из “общества” было человек 100–150… Граф говорил горячую (больше внешне) соответственную речь. В заключение громко предложил крикнуть за династию “ура”.

Но что же вышло? Кроме его голоса да нескольких нас, собравшиеся почти не поддержали. Стало очень конфузно… А у меня промелькнула мысль: идея царя тут мертва… А народ и вовсе не праздновал никак.

Не знаю, как проходили торжества в других местах. Но если бы я был в то время на месте царя, то меня охватил бы страх: это было не торжество, а поминки… И следовательно, нужно было делать из них соответствующие государственные выводы. Но отпраздновали, раздали медали и опять “успокоились”».

За службу в Таврической епархии и в связи с празднованием «300-летия дома Романовых» архимандрит Вениамин тоже был награжден орденом св. Анны 2-й степени, но, пожалуй, никогда его и не надевал. А 26 августа 1913 года он был уже назначен ректором Тверской духовной семинарии, то есть переведен из Крыма в центральную Россию.

Этот перевод в Тверь владыка не мог впоследствии для себя однозначно объяснить. Никаких нарушений или небрежения к службе за ним не замечалось. Однако сам он этот перевод связывал с тем, что семинария в Твери тогда была гораздо многочисленней, нежели Таврическая. И тут же упоминал о ходивших слухах, что в его переводе было замешано имя Григория Распутина: неудобно было держать в Крыму, близко к царской даче в Ливадии, его противника, слишком много знавшего. «Еще ранее меня, – писал владыка, – вопреки своему желанию, переведен был из Крыма в Астрахань и известный епископ Феофан – по той же самой причине. По крайней мере, так думали и педагоги».