Чтение онлайн

В тот же день владыку вывели под охраной на крыльцо здания, где расположилась «чрезвычайка». Перед зданием собралось большое количество народа, больше женщины, с требованием освободить епископа. Власти требовали от владыки успокоить толпу. Но его слова потонули в шуме и тогда арестованного вернули назад в арестантскую комнату. Тем временем народ не утихал. В городе объявили военное положение: разместили пулеметы и стали грозить открыть огонь по толпе. Только после этого люди разошлись.

В течении восьми дней владыка Вениамин содержался в отделении местной ЧК. «Мебели было – всего одна мягкая кушетка, – вспоминает он. – Сидели и спали мы на полу. Вши ползали по нам, как и везде в подобных местах. Кушетку арестованные предоставили мне, как знак почитания старшего по чину. Но я спал и на голом полу: мне казалось, там чище и меньше насекомых, чем на кушетке». Вместе с заключенными монахами в камере организовали ежедневные утренние и вечерние богослужения. Начальство два дня «дозволяло» эти службы, но из-за привлечения внимания к молитвенному пению, доносящегося через каменную стену ну улицу, разрешило было молиться только тихо и без пения. В остальном заключение проходило в беседах, знакомстве с новой обстановками и заключенными, и ожидании своей дальнейшей судьбы. Наконец, вызвали в низкую просторную комнату на суд. Пятерых монахов и епископа Вениамина судили пять человек следователей, записывая с каждого показания. И после небольшой беседы отправили назад в камеру. Вечером их выпустили. Формально «на поруки» одного священника.

Вскоре советская власть оставила Крым. На полуостров вошли части Добровольческой армии генерала Деникина. После этого двое сотрудников ЧК, в том числе сотрудник, проводивший допрос владыки, были арестованы и приговорены к смертной казни. Получив от своих бывших гонителей письмо с просьбой о заступничестве, епископ Вениамин сумел добиться у коменданта Севастополя отмены смертного приговора. В дальнейшем он также неоднократно будет обращаться с просьбами о помиловании к генералу Деникину, а затем и к генералу Врангелю, пока тот не издаст специальный указ, запрещающий подобные обращения к главнокомандующему. А в шутку будет говорить: «У меня два главных врага: это жена и владыка».

Взаимоотношения новой власти с Церковью в то время были довольно тесными и неоднозначными. Еще в мае 1919 года в Ставрополе Кавказском с одобрения и поддержки Антона Ивановича Деникина прошел Юго-Восточный Русский Церковный Собор, целью которого было упорядочить церковную жизнь на территориях, занятых Добровольческой армией. Член Поместного Собора 1917–1919 гг. князь Григорий Николаевич Трубецкой так вспоминал о нем: «Собор производил гораздо больше впечатление делового съезда, чем Собора. Выборы в него были произведены наспех, не от епархий, а от епархиальных советов, куда попали хозяйственные батюшки; меня поражала та плоскость серого обыденного утилитаризма, в которой вращались все их рассуждения, – никакого духовного подъема не замечалось». На Соборе, однако, делегаты решили главную задачу – создание Временного высшего церковного управления (ВВЦУ) на Юге России.

Принимавший активное участие в работе Собора архиепископ Димитрий (Абашидзе) вошел в состав Временного высшего церковного управления, став заместителем руководителя. Местопребывание этого церковного органа определялось им самим по соглашению с главнокомандующим всеми вооруженными силами на Юге России. Чаще всего, ВВЦУ размещалось вблизи от Ставки главнокомандования. Епископ Вениамин участие в Ставропольском Соборе не принимал, так как должен был замещать владыку Димитрия в Крыму. Он вспоминал: «Таврический архиепископ Димитрий, как член Южно-Русского Синода, жил в Новочеркасске Донской области. Я, как его викарный, заменял его по управлению в Симферополе». Раз владыка Вениамин и сам выезжал в Новочеркасск, чтобы участвовать в церковном суде над епископом Агапитом (Вишневским), который после захвата Киева петлюровцами уклонился в раскол и возглавил самочинный «Синод Украинской Православной Автокефальной Церкви». И даже запретил поминовение за богослужением патриарха Тихона и митрополита Киевского Антония (Храповицкого). Суд постановил сослать епископа Агапита в Георгиевский монастырь Таврической епархии. Здесь он принес покаяние и впоследствии вернулся к управлению Екатеринославской епархией. Но затем вновь уклонился в обновленческий раскол.

С продвижением фронта Высшее церковное управление переместилось в Крым и обосновалось в Севастополе. В Херсонесском монастыре, где располагалась резиденция епископа Вениамина, проходила большая часть всех богослужений. Бывало, что на них присутствовали представители делегаций из различных государств. В Севастополе также сосредоточилось большое количество духовенства и религиозных деятелей, которые покинули территории, занятые большевиками. Губернский город Симферополь стал, фактически, периферией Крыма, тогда как в прибрежных городах и, в особенности, в Севастополе была сконцентрирована вся военно-политическая жизнь полуострова. Переезд в Севастополь Временного высшего церковного управления Юга России подтверждал стратегическое значение этого города. В связи с этим фигура местного епископа в епархии становилась если не центральной, то весьма значимой. Однако этого совершенно не учитывало высшее командование Добровольческой армии.

Епископу Вениамину из разных мест сообщали о злодеяниях «белых». Он вспоминал, как после освобождения Крыма «белые стали жестоко расправляться с противниками». 22 августа 1919 года владыка направил Деникину особое письмо, в котором приводил большое количество свидетельств о творимых жестокостях. В частности, он писал: «Добр[овольческая] армия пошла в значительной части по пути разгула: аресты, расстрелы по деревням, нещадные реквизиции, неразборчивая месть имевшим хоть какое-нибудь отношение к большевизму и проч[ее]; все это сделало то, что многие, а именно в деревнях, снова отшатываются от Добр[овольческой] армии и таким образом в тылу ее накопляется горючий материал…».

В своем письме он сообщал, что в селе Малая Белозерка силой сгоняли народ на молебен по случаю освобождения от большевиков, а затем гнали в волостное правление и по спискам вызывали большевиков. «А так как те в большинстве убежали, – продолжал он, – то ищут родственников из (братьев, отцов) и секут шомполами… Молебен с шомполами!!! Невероятная дичь в большевистском жанре». В другом селе, по его словам, расстреляли председателя приходского совета, который при большевиках был записан в председатели большевистского совета. Несмотря на просьбы местного священника пощадить хоть одну христианскую жизнь, обвиняемого убили. Более того, после исполнения приговора, над несчастным еще и продолжали измываться. «Особенно отличается какая-то женщина в солдатском костюме, – пишет владыка, – которая самолично рубит уже убитого палками председателя и куски тела бросает в огонь». «Вырывают трупы убитых красноармейцев, разбрасывают кресты и иконы над могилами и жгут трупы», – продолжал он описывать зловещую картину прихода белых в село.

Как архипастырь, владыка призывал главнокомандующего к милости. «Я не против наказаний, даже и решительных, где они необходимы, – пояснял он. – Я знаю, что многие из оставшихся большевиков неспособны исправиться, но нужно знать меру. А ее не было! Я обращался и лично, и письменно к ген[ералам] Добровольскому и Шиллингу; они сочувствовали, обещали; но, видимо, трудно удержать от военного разгула младших начальников». «Описал все точно, – вспоминал позже об этом владыка. – Но ни малейшего ответа не получил, а я архиерей!.. Что же говорить о маленьких людях?!»

Деникин не хотел прислушиваться к епископу Вениамину. И, видимо, остановить своих подчиненных он также не мог. Это вызывало недоумение. «Голос наш дальше храмовых проповедей не слышался, – сетовал владыка. – Да и все движение добровольцев было, как говорилось, патриотическим, а не религиозным. Церковь, архиереи, попы, службы, молебны – все это было для белых лишь частью прошлой истории России, прошлого, старого быта, неизжитой традиции и знаком антибольшевизма, протестом против безбожного интернационализма». Но по своим действиям, методам они зачастую действовали как большевики. Не случайно он вспоминает эпизод с кающимся белым офицером из старообрядцев, который со слезами признавался в том, что они такие же большевики: «Только они – красные большевики, а мы – белые большевики!» «Я тогда еще верил в Белое движение и что-то утешительное стал говорить ему, – пишет владыка, – но мои слова не запали ему в душу». Нужно было как-то спасать положение. «”Белое” оказывалось не везде и не у всех чистым, на это движение легло уже много пятен. Можно ли еще их отмыть? – задавался вопросом владыка. – Генерал Врангель попытается это сделать…»

В октябре 1919 года епископ Вениамин совершил поездку по Южному берегу Крыма. Он хотел оживить церковную жизнь, сделать так, чтобы голос Церкви был слышен и в белых рядах. Вероятнее всего, к этому моменту относится описываемый им в воспоминаниях эпизод с просмотром кинокартины с девизом воспитанников российских кадетских корпусов – «Жизнь Родине, честь никому». Эту картину владыке в Ялте показал сам автор, оставшийся нам неизвестным. В ней изображалась борьба белых против красных на примере одного юноши, примкнувшего к добровольческому движению. Почти все время, по словам владыки, он плакал в темноте и уже окончательно решил, что грешно и стыдно сидеть в тылу и нужно принимать самому участие в белом движении. «Всякому понятно, что я встал на сторону белых, а не красных, – писал он. – Все белое было мне знакомым, своим прошлым, а главное – религиозным». Он вспоминал, как на Поместном Соборе соборяне радовались так называемому корниловскому движению и молча печалились, когда дело кончилось провалом, как втайне сочувствовал подпольному набору добровольцев, пробиравшихся на Дон к генералу Алексееву, и переживал, что стоит в стороне от этих героев. Совесть все больше начинала его беспокоить: почему он мирно сидит в тылу, а не борется вместе со своим народом против безбожников.

Конец ознакомительного фрагмента.