Чтение онлайн

Решение вопроса, конечно, могло быть только одно: если нет большой настоящей бумажной фабрики, то ее надо построить. Или, по крайней мере, найти что-нибудь подходящее из существующих фабрик и развить производство до необходимых размеров.

Но в России были только маленькие, слабосильные фабрики, созданные еще при крепостном праве на основе подневольного труда, да кое-какие начинания промышленников позднейшего времени. Но все это было слабо, ничтожно и походило не столько на фабрику в европейском значении слова, сколько на кустарное производство мелких предпринимателей. Все, вместе взятые, эти фабрики не могли снабдить бумагой даже одну только нашу фирму, так как русская фабрика, производившая две тысячи пудов бумаги в день, считалась уже большой.

Оставалось, таким образом, подумать о новой, первой в России большой фабрике, и я приступил к этому делу. Лесов и водопадов в России было очень много, и все водопады были свободны, так как царское правительство в старину не разрешало эксплуатации водопадов для промышленных целей и не было выработано даже цен за пользование этим «белым углем». К моим услугам, таким образом, было около семи свободных водопадов, и я выбрал самый подходящий — на реке Кеми, при городке того же имени, вблизи моря, — водопад в 20 тысяч лошадиных сил. Тут же на необозримом пространстве стояли и казенные леса, вполне пригодные для эксплуатации.

Я начал с того, что поручил чиновнику водных путей, специалисту по водопадам, изучить данный водопад во всех подробностях. Чиновник работал на месте два года, получая по тысяче рублей в месяц, и исполнил задачу прекрасно. Все было изучено, промерено, начерчено, и вся подготовительная работа по постройке и оборудованию фабрики могла считаться Законченной. Оставалось найти компаньона-капиталиста и приступить к делу. Захватив планы и чертежи, я поехал в Берлин и предложил мой проект вниманию г-на Стиннеса. Он нашел концессию блестящей. Все, что можно было пожелать, было налицо: огромной мощности водопад, фантастические лесные богатства, сплавные реки, близость моря и готовый рынок.

Г-н Стиннес очень увлекся этим делом. Себестоимость бумаги, по подсчетам, обходилась в 80 копеек пуд на месте, а продажная цена ее была 3 рубля за пуд. При затрате капитала в 9 миллионов фабрика могла давать ежегодно чистого дохода 3 миллиона рублей.

Но это блестящее дело, которое имело все права на существование и все шансы на успех, так и не осуществилось, и дело не пошло дальше проекта и подготовительных работ. Очевидно, фабрикантом мне не суждено было быть, и во всю мою издательскую жизнь я оставался лишь потребителем, но не производителем.

Наша фирма была крупным заказчиком финляндской бумажной фабрики. Фабрика эта была оборудована выше всякой похвалы, а хозяева ее, энергичные люди и знатоки дела, сделались не только нашими поставщиками, но и нашими искренними друзьями. Я приезжал к ним на фабрику, и они охотно и с радостью показывали мне свое великолепное производство. Вот эта-то фабрика и послужила для меня первым толчком, заставившим подумать о собственном производстве. Замечательно, что и место, где была расположена эта финская фабрика, удивительно походило на то место, которое я выбрал на реке Кеми для русской фабрики. Даже водопад был точь-в-точь такой же.

Я покупал у финнов 5 тысяч пудов бумаги в день да 2 тысячи кое-как удавалось наскрести на русских фабриках. Эта бумага распределялась так: 2 тысячи пудов в сутки для «Русского слова», 2 тысячи пудов для издания книг и журналов в Москве, 1500 пудов для издания журнала «Нива» [72] в Петербурге. Остальные 1500 пудов уходили на другие издания.

аша маленькая литография, открытая в 1886 году, росла, как молодое деревцо. Любо было смотреть, когда привезли и поставили первую маленькую машину. А когда машина пошла в ход и заговорила на своем веселом языке, все столпились вокруг и глядели и не могли наглядеться. Мы были, как фокусники в городе: всем было интересно взглянуть, как в этой маленькой мастерской машина фокусы делает и одну за другой печатает картины.

Но через три месяца мы поставили уже вторую машину, такую же веселую да ловкую, а через полгода — и третью…

Степенные деловые москвичи из купечества стали даже головой покачивать: не понять, что такое и творится здесь: мастерская у них маленькая, машинки работают маленькие и хозяин — мальчуган: с рабочими в трактир ходит, как с товарищами… Стыда нет, право, ездят по реке все вместе, песни поют, и хозяин с ними, да еще и жена хозяина; на что похоже?

Мы все были молоды и очень веселы, и пожилые соседи не прощали вам нашего беззаботного веселья.

— Этому шуту гороховому, хозяину ихнему, Ваньке Сытину, не миновать прогореть… С сумой пойдет… Шутка ли: праздник придет, так они всем табуном в двадцать человек на бульвар выйдут — ровно хоровод какой, прости господи…

Когда к нам привезли третью машину и я пригласил рабочих вспрыснуть покупку, опять соседи и кумушки чесали на наш счет языки и предсказывали мне скорое разорение.

— Давеча-то, давеча!.. Всей гурьбой человек в тридцать в трактир ввалились и прямо в большой зал: хозяин, мол, пригласил, машину вспрыснуть. Хорош хозяин, нечего сказать, с рабочими по трактирам валандается да все их «милыми товарищами» величает. А товарищи-то колесо вертят… Нет, не будет проку тут — по миру пойдет… Рабочие ему и покажут, как вожжи-то распускать… Баловство-то это боком у него выйдет!..

Под этот неумолчный ропот соседей нам было еще веселее работать. Дело у нас спорилось и прямо кипело. Заказы были большие — только поспевай готовить, и очень скоро в нашей маленькой мастерской стало нам тесно. Купили мы дом на Пятницкой улице и переехали туда. Все наладили, оборудовали, поставили машины, но прошло немного времени — и опять нам тесно и опять пришлось открывать три маленькие добавочные мастерские. А работа шла все так же весело и дружно. Уже кое-кто из мастеров свое дело завел и отошел от нас, но на смену им другие встали из своих же понаторевших рабочих. Теперь уже не приходилось вертеть машину руками: уже паровая машина работала. А через три года опять переехали — в наш второй дом и поставили первую ротационную машину… Какая это была радость и какое удовлетворение! А скоро к ротационной машине добавили еще редкий экземпляр двухкрасочной машины, выписанной из Австрии для печатания отрывного календаря. Так и сдвинулись мы с места… Тронулся лед, началось половодье, и понеслись мы все вперед и вперед. Работа, работа, работа!.. С каждым годом мы все обрастали, и все чаще прибывали из-за границы новые и новые машины. Казалось, конца не будет этим машинам. Уже вокруг них образовался огромный человеческий муравейник, уже рабочие считались тысячами, а машины все прибывали. Уже немыслимо было соединить дело в одном месте, уже работа кипела в трех местах в Москве, а четвертое наладилось в Петербурге… И не какое-нибудь, а целый городок вырос вокруг наших машин.

И по мере того, как все это ширилось и разрасталось, душа наполнялась радостным удовлетворением.

Большое, ясное, настоящее дело выросло из ничего!.. Сотни машин и тысячи людей работали над широкой просветительной задачей… Значит, не даром же проходит жизнь, а что-то делается, развивается, растет… Задача жизни — служить человеку и человечеству. Мы служим родине нашей, России, нашему безграмотному народу, не получившему своей доли в культурном наследии человечества. Еще не видно было конца нашей дороги, и перед нами еще стоял темный, дремучий лес. Но мы шли к цели с нашими машинами и с нашей армией рабочих. Уже и сейчас у нас было столько машин, что мы без особого напряжения могли бы обслуживать всю грамотную Россию: всем школам дать учебники и всем читателям — книги. Но что же это будет, когда вся Россия начнет читать и все русские дети побегут в школу? Тогда наше большое дело стало бы только каплей в море, ибо воистину беспределен был темный океан русской безграмотности.

Но я верю, твердо верю, что эпоха безграмотности придет к концу. Власть тьмы пройдет, как наваждение.

ода два спустя после русско-японской воины в газете «Гражданин» князь В. П. Мещерский сообщил о разговоре с Плеве. Из этого разговора было совершенно очевидно, что инициатором японской войны надо считать министра внутренних дел Плеве. Это была его мысль и его горячее желание.