Жнецы Страданий
Шрифт:
— Кузня вечером загорелась, — задыхаясь, наконец, выдавил тот, — а у нас рядом Стая кружит, не вышел никто до рассвета, думали: коваль дома. А уж когда солнце взошло, я к нему пошел, а жена сказала: не был Хрон дома. Я сразу птицу и направил. Откель мне знать было, что он там не один сгорел?
— Почто горелки не проверили? — продолжал трясти его Донатос.
— Дык боязно, — лепетал мужик, не пытаясь, впрочем, освободиться. — Кто ж пойдет туда, покуда колдун обряд не сотворит? Мы и так горя натерпелись, когда они надысь встали разом и давай по деревне шкрябаться.
— Счастье ваше, что они еще в силу не вошли. Еще дня три и не шкрябались бы, а заходили, куда хотели и давили вас, идиотов, — плевался словами крефф. — Откуда навьих трое оказалось, коли кузнец один был? Ну? Говори!
Деревенский голова застонал:
— Так не один он в кузне сидел, с дружками. Те как раз с отхода возвернулись, вот решили отметить, дурни пустоголовые. А у Хрона, кузнеца нашего, баба хуже шавки брехливая, разве б она им дала горькую пить? Вот и пошли в кузню. А там, видать, перепились в дрова, да заснули. А что уж дальше случилось — не ведаю.
— Перепились, значит, — сощурил глаза крефф. — Перепились да подохли в огне, а мы теперь их упокаивай с миром.
— Не губи, господине, — запричитал мужик. — Нет моей вины, я все по правде сделал, птицу сразу отослал и каждый день дуракам толкую, чтоб не пили до изумления, так ведь люди есть люди…
— Ничего, я так втолкую, что послушают, — усмехнулся Донатос. — Ты метки на дома навьих поставил или я тут полдня терять буду, пока ты мне их избы покажешь?
Староста судорожно закивал.
— Все, все упредил, господине, все сделал и за деньгами мы не постоим, уплатим хоть сверх меры…
— Уплатите. Дураки бесполезные. Ладно, хоть что-то нужное сделал. Веди, давай, на постой. А ты, — крефф посмотрел на безразличного ко всему происходящему Тамира, — иди по домам да забери узелки погребальные, родня, поди приготовила. А ежели не приготовила, на себя пусть пеняют, ждать не буду, развернусь и уедем, пусть как хотят здесь живут потом.
Староста, приглаживая всклокоченную бороду засуетился, повел креффа к себе в дом, кланяясь через шаг и увещевая не гневаться. Лишь на пару мгновений голова задержался, объясняя Тамиру как найти дома сгоревших мужиков.
И все же первым делом молодой колдун пошел к кузне. Ежели навьи уже бродят по деревне, надо очертить о пожарище обережным кругом, который удержит мятущиеся духи, не даст бушевать.
Остывшее пепелище чернело на краю села. Говорят, в давние времена, когда Ходящих не было, деревни ставились тесно — двор ко двору, не то, что ныне. Но кузни, и тогда, и сейчас стояли особя, в стороне, чтобы, случись пожар, не пострадала вся весь.
Парень окинул взглядом обугленный остов. Горело, видать, знатно, потому как осталась на месте бывшей постройки только наковальня, наполовину осыпавшаяся от жара печь, да обрушившиеся едва не до основания стены. Доски и бревна рассыпались, лежали невпопад, грудой… М-да… Это ж еще растащить все надо, чтобы до останков-то добраться. Тьфу.
Пока Тамир с грустью размышлял о том, как будет доставать из жирной копоти человеческие кости, кто-то шагнул к нему из-за развалин печи.
— Мира тебе, колдун.
Послушник вскинул голову, да так и застыл с вытянувшимся лицом. Напротив стоял мужик — косая сажень в плечах, коротко стриженная смоляная борода, кожаный фартук на голое тело, а руки и плечи все в россыпи точек от застарелых ожогов. Человек поклонился, а выученик Цитадели глядел на то, как сквозь невесомый образ просматривается дальний деревенский тын и лес за ним…
По спине пополз холодный пот: Что такое приключилось в этой веси, коли навь тут и днем показывается? Что за магия здесь страшная творилась?
— И тебе Мира кузнец, — отозвался по привычке Тамир да так и застыл — понял, что услышал того, кого и видеть-то лишь ночью мог. Бред! Не могут некроманты слышать мертвых, да тем более навь, что своей лютостью славится, не могут говорить с ней!
— Помоги мне, дай уйти спокойно, — с мольбой в полупрозрачных глазах обратился кузнец. — Душа рвется, а держит ее что-то, будто оковами пудовыми.
Выученик Донатоса и сам не понял, отчего вдруг сказал, не размыкая губ (а даже и не сказал, подумал только):
— Говори, чего хочешь.
И навий стал рассказывать…
— Я свою Раду без согласия сосватал, с родителями ее сговорился, а она супротив них пойти не посмела. Не любила она меня ни дня. Всю жизнь так с сыном бондаря и миловалась. Я-то молчал. Любил ее, дурак. И сейчас люблю. Да и виноват перед бабой, чего уж скрывать-то, судьбу сломал, принудил жить с немилым. А теперь оставлять ее боюсь. Жихарь — полюбовник ее — работать не любит. Страшно мне — сойдется с ним, все хозяйство наше по ветру пустит, а дети-то как же? Дочери приданое надо, да и сыну молодуху в дом вводить. Ты скажи ей, колдун, зла я не держу, да и она пусть простит меня. Дома, за печкой, под половицей схрон у меня. Деньги там, чтобы детей поднять ей…
Навий делился своей бедой, а Тамиру до ломоты в зубах захотелось удавить мерзкую бабу, что испоганила мужику жизнь. Он даже мертвый о ней — живой — беспокоится, не о детях первых вспомнил, о ней клятой. Пока парень шел к дому коваля, все думал, отчего так в жизни бывает, что всякое дерьмо липнет к хорошим людям? Почему Хранители не по справедливости судьбу отмеривают? Почему Хрон всю жизнь своей Раде любовь доказывал, а та лишь нос воротила? Думать о своей судьбе он не хотел, потому как с недавних пор понял — судьбы своей у него нет и уже не будет. Она рухнула ярким солнечным днем на ледяные камни Цитадели, и нет силы, которая ее оживит.
Но вот и дом. Хороший, добротный. Тамир толкнул дверь и вошел. Миновал просторные сенцы и шагнул в избу. На лавке возле отволоченного окна сидела красивая женщина и без интереса вышивала. Про таких говорят — кровь с молоком. Румянец во всю щеку, брови соболиные, три ряда бус, что иные по праздникам только надевают, срядная рубаха. И лицо спокойное, будто не у нее муж умер. Рядом с ней сжалась заплаканная девочка-подлеток, вытиравшая слезы кончиком косы.
У печи разбирал принесенные дрова парень лет шестнадцати с осунувшимся, хранящим следы тайных слез лицом.
Вдова при виде Тамира сробела. От нее не укрылся ни его колючий взгляд, ни застывшее лицо, ни коротко стриженная голова:
— О-о-ой, господин маг, а я вас только к завтрему ждала, — залепетала хозяйка, откладывая явно надоевшую ей работу. — Откушать изволите?
— Изволю, — ответил колдун и перевел взгляд на девочку, — принеси-ка мне молока, а ты, — взгляд темных глаз обратился к парню, — сходи за погребальным узелком. Да быстро.
Некроманту было горько и обидно за нелепо погибшего кузнеца, которого, судя по всему, оплакивали лишь дети, тогда как жена лишь тяготилась необходимостью горевать. От равнодушия непутевой бабы, от столь явного пренебрежения ею судьбой мужа, что-то черное поднялось в душе выученика. Подойдя к хозяйке дома, он намотал ее косу себе на кулак, и, глядя в расширившиеся от страха глаза, сказал: