Чтение онлайн

– А теперь, Жорж, брат мой духовный, подойди ко мне. Подойди, подойди, брат.

Как зачарованный, я поднимаюсь на ноги и подхожу к Тале. Тысячи взглядов тут же устремляются на меня, ощупывая, охватывая, оценивая.

– Возьми нашу священную статую, Жорж – Тала протягивает мне идола, я принимаю его.

– Сейчас мы представим тебя Спящему, Жорж. Просто повторяй за мной – и Тала начинает читать заклинание, и я повторяю за ним, и слова, выходящие из моего рта, настолько древние и мерзкие, что я явственно ощущаю исходящую из меня слизь. И центр полукруга начинает пучиться, и с каждым произнесенным словом он вспучивается все больше и больше, поднимаясь на метр, на два, на три, на четыре, на пять… И где-то там, в глубоко бессознательном, на уровне инстинктов я понимаю, насколько древний и беспощадный ужас пытается восстать из болота, насколько мерзко и могущественно призываемое мной создание. Я понимаю, что этому нет места на земле. Я понимаю, что если сейчас не прекращу ритуал, то случится что-то ужасное, что-то непоправимо ужасное, что не остановят и берсеркеры Псов, и орбитальные бомбардировки, и ядерные ракеты. И что я буду частью этой восставшей силы, навеки замурованной в нее частью.

И я кричу: «ХЕЕЕЕР ВААААМ!», и я бросаю идола в болото, и бегу, бегу, бегу. За моей спиной слышен разочарованной вой с лодок, за моей спиной слышен предсмертный хрип Талы, ломаемого разгневанной древней силой. Я не выдерживаю, оборачиваюсь и вижу белый балахон в центре гигантского болотного водоворота, вижу засасываемые в пучину лодки с огнями, вижу зеленую волну, поднимающуюся и обрушивающуюся на берег, сносящую хрупкую хижину и утаскивающую вместе с ней мою коллекцию одежды. На секунду я даже замечаю обнажившиеся каменные ворота затонувшего Города. Еще через секунду волна уходит обратно в болото, и все успокаивается, и я падаю на колени с сердечным приступом. На болоте воцаряется тишина, нарушаемая лишь моими хрипами агонии.

На время приступа мой разум покинул меня, погрузив внутренний взор мой в потемки. Я блуждал в них подобно слепцу, размахивая перед собой руками, но руки мои хватали лишь пустоту. Не знаю, сколько провел я в потемках – день, два, три, неделю, месяц, но в один прекрасный миг я узрел вдалеке от себя крохотное пятнышко света. Я кинулся к нему изо всех своих сил, отчаянно меся ногами податливую темноту. Пятнышко приближалось, все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах, и когда я достиг его, оно превратилось в небольшую нору. Я опустился на четвереньки и полез сквозь нору наружу, к свету. Метр, два, три и вот я оказываюсь в небесах мира необычайной красоты, падая прямо вниз. Подо мной расстилаются обильные луга и леса, но ветер относит меня в сторону и вижу я множество стеклянных куполов большого размера, и падаю прямо на один из них, пробивая телом своим толстое стекло купола. И вижу я внутри огромные стеклянные столы, на которых совокупляется великое множество перезрелых людей. Я смотрю на связанных промеж собой срамными органами мужчину с усами и похотливую рыжую старушку, я вижу костлявую пару, называющую друг друга мужским отчеством, я вижу другую пару, похожих на красавицу и чудовище, я вижу десятки и сотни иных источающих омерзение пар. И вся эта масса несвежей плоти колышется, охает, попердывает, покрикивает, подергивается и вертит усами в экстазе удовольствия. И я содрогаюсь в рвоте, и под свой старческий рев вся совокупляющаяся масса кончает и разлепляется, и расходится, и одевается в строгие костюмы, и улыбается друг другу и зовет друг друга по имени-отчеству и раздает друг другу призы и награды, и жмет довольно руки друг другу и удаляется из купола, увлеченная светским разговоров о далеких мирах и галактиках. И остается после них лишь оскверненное их жидкостями стекло, и распахиваются другие двери купола, и тысячи плохо одетых юношей и девушек бегут к столу и вытирают с него слизи денежными купюрами, и бережно кладут купюры к себе в карманы, и весело обсуждают слизи и хвастаются ими перед друг другом и я кричу от вселенского ужаса и прихожу в себя.

Я лежу на сырой земле, на мое лицо падают капли дождя. Я чувствую застоявшиеся запахи болота, а это значит, что я по-прежнему жив и лежу прямо перед логовом Спящего. Эта мысль мгновенно поднимает меня на ноги и гонит прочь, гонит по кочкам, гонит мимо омутов, гонит сквозь чахлые болотные пальмы назад, к машине. Я нахожу похищенное нами такси там же, где мы его оставили, вламываюсь внутрь машины и завожу мотор. Полдела сделано – я ушел от Спящего и безумного Талы Малахи, оставив с носом древний ужас местных болот. Осталось сделать вторую половину дела – пробраться в оккупированный Алраз, захватить офицера Псов и с его помощью вырваться с планеты. Сущая ерунда, если не считать того, что у меня из оружия лишь мое желание жить, в то время как офицеры ходят в полных силовых доспехах с боевыми пилами, лазганами и тремя видами разделочных ножей.

Всю дорогу до Алраза меня неиллюзорно трясет нервный мандраж. Я пытаюсь успокоиться, представляя свою новую квартиру в Имперском Небоскробе, но разум услужливо подсовывает картины массовых разрушений и орбитальных бомбардировок Столицы. За три километра от города я выхожу из машины с видениями Торговой Улицы, исчезающей в грибах ядерных взрывов. Я отгоняю от себя сцену разрушения бутика Сого и осторожно шлепаю вперед по раскисшей от дождя обочине. Мои ботинки нестерпимо громко хлюпают, и за километр до Алраза я перехожу на самый тихий и осторожный шаг из всех возможных. Льет проливной дождь, ничерта не видно и о блок-посте Псов я догадываюсь лишь по слабому лучу прожектора, с трудом пробивающим стену дождя. Я забираю вправо и выхожу к стене какого-то дома. Когда была возможность, я не изучил карту Алраза и теперь вынужден блуждать в потемках, надеясь лишь на свою удачу. Перебегая от стены к стене, я миную несколько зданий, как вдруг слышу громкие голоса и вижу невдалеке слабый свет переносного фонаря. Ко мне идет патруль. Я осторожно прокрадываюсь вперед и заскакиваю за угол, но голоса продолжают приближаться. Мне остается или бежать вдоль стены дальше, надеясь достичь следующего угла до того, как меня заметят, или нырнуть в распахнутое окно Я подтягиваюсь и залезаю в темное окно. Голоса приближаются. Падаю на пол, забиваюсь под подоконник, голоса совсем близко. Вжимаюсь в стену, стараясь скрючиться как можно незаметнее. Голоса останавливаются рядом с окном:

– И вот, представляешь, он отрезает ему руку, а потом засовывает ее ему прямо в жопу! – оба солдата грохают хохотом, я мысленно открываю список «зверства полярнопсовской военщины» и начинаю его заполнять.

– А потом отрезает вторую и начинает бить его отрезанной рукой по щекам! По щекам! Его руууукой! А-ха-ха-ха! – оба Пса аж надрываются смехом, мой список наливается кровью.

– А дальше-то, дальше-то чо?

– Не знаю, дальше нас на построение вызвали, я эту серию не досмотрел.

Я мысленно чертыхаюсь, закрывая голодно воющий список. Гребаные любители боевиков!

Псы еще какое-то время разговаривают промеж собой, обмениваясь сальностями самого грубого пошиба. В какой-то момент уровень пошлости начинает так зашкаливать, что я всерьез подумываю вылезти из-под подоконника и кинуться на них ночным мстителем солдатскому юмору. Но, слава богам, их рация оживает, далекий командир бубнит в солдатские динамики что-то непонятное и псы срываются с места, убегая обратно в дождь. Я выдыхаю и расслабляюсь, разваливаясь у стены уставшим пауком-птицеедом. Так проходит минута, другая, третья. На десятой я слышу отдаленные шаги и понимаю, что ко мне кто-то идет из глубины здания. Схватив валяющуюся на полу железку, я замираю у двери, готовый проломить череп первому, кто ее откроет. Шаги приближаются, я перехватываю железку поудобнее. Шаги ближе, я нервно облизываю пересохшие губы. Шаги совсем рядом, я делаю из своего лица боевую гримасу «конец тебе, котя». Шаги останавливаются у двери, ключ щелкает в замке, я набираю полную грудь воздуха и готовлюсь бить. Дверь распахивается, я замахиваюсь, и тут отблеск света падает на глаза вошедшего. Точнее, вошедшей. И я вижу перед собой самые прекрасные глаза в моей жизни. Голубые, как продавцы в бутиках, глубокие, как бассейн в FitGym, красивые, как закат после химического выброса. Моя железяка бессильно опускается, я сражен приступом любовного восхищения. Вошедшая девушка бьет ладонью по выключателю и замирает, увидев меня – мокрого, изорванного, в болотной грязи, с железом в руке. Я тоже замираю, увидев ее – невозможно прекрасную, с голубыми глазами, белоснежной кожей, черными волосами, и точеной фигурой в униформе старшего офицера Первого Пыточного Дивизиона. Мы изумленно смотрим друг на друга секунд десять, после чего она с размаха бьет меня ногой. Я блокирую удар железкой, она бьет еще и еще, тесня меня к окну. Я пропускаю очередной ее выпад и со всей силы ударюсь спиной о подоконник, корчась от боли. Девушка подхватывает меня и бросает прямо в стеклянную дверцу шкафа. Треск ломаемого стекла, шорох падающих осколков, я чувствую во рту привкус крови. Войдя во вкус, она выдергивает меня из разбитой дверцы и со всей силы разбивает моим лицом вторую дверцу. Я кричу от боли и пытаюсь вытащить из лица осколки, но мучительница моя не дает этого сделать, выхватывая меня за шкирку. Я стою с ее рукой на загривке, с моих плеч падают стеклянные осколки, кровь течет по моему лицу, смешиваясь с болотной грязью. Она презрительно кривится:

– Кто ты?

Я поднимаю на нее полное боли лицо и пытаюсь улыбнуться губами с торчащими из них кусочками стекла:

– Жорж Дунаев, солнышко.

Ее прекрасное лицо передергиваются гримасой отвращения:

– Мудак! – и мое тело впечатывается в подоконник, и разум мой покидает изуродованные останки мои, и я снова погружаюсь во тьму.

– Жоржи, дорогой! – вслед за громким криком прямо на мою голову выливается ведро холодной воды, и я прихожу в сознание. Я привязан к стулу, перед моими глазами все плывет, и я с трудом фокусирую зрение, ежась от стекающих на лицо ледяных капель. Промучившись минуту, я подчиняю свои зрачки, фокусирую взгляд и вижу прямо перед собой лицо. Улыбающееся лицо генерала Сангвиниуса, командующего десантными войсками Республики Полярных Псов. Увидеть перед собой Сангвиниуса – это получить на руки путевку по девяти кругам Ада с пометкой «всю включено».

Заметив, что я очнулся, генерал еще шире растягивает губы и нежно прижимает меня к своей груди:

– Жоржи, дорогой, сколько лет, сколько зим! Как ты, как ты, мой сладенький? – я пытаюсь его укусить, он уворачивается и лижет мой лоб.

– Ммм, с нашей последней встречи ты не растерял ни капли своей сладости, Жоржи! Ты же помнишь нашу последнюю встречу, сахарный мой мальчик? Помнишь, да? – на последних словах его голос набухает истерическими нотками.

Я обреченно закрываю глаза и вспоминаю планету-мегаполис Траас, место ожесточенной битвы между Псами и Великим Халифатом. Я работаю на стороне Халифата, публикую серию колонок о любимых методах пыток среди Псов и извращенных играх, устраиваемых Сангвиниусом. В воскресенье выходит мой последний материал, в понедельник официальный канал вооруженных сил Республики передает распоряжение всем подразделениям Псов стрелять в меня при первой возможности. Во вторник диверсанты Псов уничтожают коммуникационную и энергетическую системы Трааса, в среду в атмосфере рвутся атомные бомбы и планета погружается в вечную ночь. Кромешная темнота, бессмысленное потрескивание в радио, бесконечные помехи на телеэкранах, ветер, воющий в пустых небоскребах с выбитыми окнами. Финальная часть планетарной осады. Халифат обречен, всеобщая эвакуация через двадцать четыре часа, я присоединяюсь к одному из последних арабских патрулей для написания заключительного репортажа. Холодно и темно, мы осторожно крадемся по опустевшим улицам мимо разграбленных магазинов с разбитыми витринами. Под нашими ботинками хрустят осколки стекла, арабы беззвучно чертыхаются и вглядываются в черноту, пугливо поводя лазерными AKK-447. Я крадусь в конце патруля, и только это меня спасает, когда мы наталкиваемся на самого Сангвиниуса, вышедшего поохотиться в ночи. Перестрелка даже не успевает начаться – покрытая свастиками личная охрана генерала моментально разделывает визжащих от ужаса халифатцев. Рев боевых пил, чавкающие звуки распиливаемой плоти, фонтаны крови, брызгающие из перепиленных артерий – за десять секунд я теряю всех моих провожатых. С расширенными от ужаса зрачками я бросаюсь прочь и бегу, бегу, бегу, не разбирая дороги. За мной в тяжелых бронекостюмах грохает сама смерть, подстегивая меня беспорядочными очередями из болтеров. Мы бежим так десять, пятнадцать, двадцать минут, бежим до тех пор, пока я не теряю счет времени. Я рвусь вперед, не разбирая дороги, сбивая урны, перепрыгивая скамейки, врезаясь в палатки уличных торговцев. Единственная моя надежда – что облаченные в тяжелую броню псы Сангвиниуса устанут раньше меня, но я не успеваю додумать эту мысль, как слышу сзади характерное шипение боевых стимуляторов. Шипение прекращается, и через минуту озверевшие псы начинают меня нагонять. Я слышу, как приближаются их мощный топот, как запыхавшийся Сангвиниус уже довольно кричит «Живьем, живьем хватай говноеда!», я с трудом уворачиваясь от прыгнувшего на меня пса и тут мы выбегаем прямо к одному из последних блок-постов Халифата. Мощные прожекторы мгновенно берут псов в перекрестье лучей, стационарные пулеметы хлещут кнутами очередей по грудям со свастиками, здоровенные охранники захлебываются собственной кровью, а на Сангвинуса набрасываются сразу пятеро арабов. Он отбивается что есть силы, но наследники Салладина ловко вяжут брыкающегося гиганта, а затем, визжа и улюлюкая, уволакивают прочь беспомощного генерала. Я обессилено падаю у входа на блок-пост, достаю коммуникатор и пишу колонку до тех пор, пока за мной не приезжает персональный бронетранспортер со взводом охраны. Болтаясь в бронированном машинном нутре, я еще не знаю, что через полгода бесчеловечных пыток и истязаний Сангвиниус сможет вырвать из стены удерживавшую его цепь, перебить ей двадцать человек охраны и сбежать на личном космокатере начальника тюрьмы. Я не знаю, что после он потерпит крушение на пиратской луне Пиксара и космодесантники Псов организуют кровавый планетарный штурм ради спасения любимого генерала. Я не знаю, что по возвращению тридцать процентов организма генерала заменят на механическую плоть, чтобы спасти его от начавшейся гангрены. И, конечно же, я даже не предполагаю, что после всего этого я попаду к нему прямо в руки.

Резкий удар по лицу заставляет меня очнуться от воспоминаний. Я открываю глаза и вижу Сангвинуса, довольно потирающего механический кулак:

– Ты, Жоржи, наверное, думаешь, что я хочу тебя убить? Ты думаешь, что я сейчас достану пистолет и вышибу тебе мозги, да? Или, может, задушу тебя своими руками?

– Я думаю, что ты покупаешь себе перчатки в бутике для роботов – Сангвиниус ненатурально смеется и со всей бьет меня по ушам. Вспышка боли, я не удерживаюсь и тихо вою. Мой генерал улыбается:

– Нет, я не убью тебя. Ни сейчас, ни после. Если ты и умрешь, то только от старости. Лет через сорок-пятьдесят, я полагаю. Да что там, через все семьдесят – я не поскуплюсь и достану для тебя омолаживающие препараты. А знаешь почему? – Сангвинус наклоняется к самому моему лицу.

– Потому что ты входишь в благотворительное общество «Лекарства – маленьким больным журналистам»? – Сангвиниус зеленеет и душит меня механической рукой. Потом отпускает.

– Потому что это будут годы твоих страданий. Годы пыток, годы самых извращенных пыток, которые я только смогу придумать. Пятьдесят, нет, семьдесят лет бесконечной боли без права умереть! Семьдесят лет с одной мыслью – «Убейте меня!». Каково, мой друг, а? Каково? – он разражается смехом и смотрит мне прямо в глаза.