Чтение онлайн

— Пугу!.. Пугу!.. Пугу!..

И не выдержали мощного накатного удара ополченцы. Будто крутым водоворотным течением их стало дробить и относить назад.

Подкрепление нужно было позарез. Но от Трубецкого ни слуху, ни духу. Затаился Трубецкой за рекою, невесть чего ждёт. Может, разгрома ополчения? Даже пяти уступленных ему сотен не вернул. Явные ковы!

Всё упорнее шляхта и черкасы теснили дворянскую конницу, пытаясь прижать её к реке. Передние хоругви уже вломились в черту сожжённого Деревянного города, но рытвины и груды обугленных развалин мешали продвижению. Несподручно было и ополченцам. Пожарский распорядился спешиться. Поляки тоже оставили сёдла. Подоспела их проворная пехота. Ландскнехты, гайдуки и драгуны с ходу ринулись на приступ укреплений.

Одна за другой загремели ополченские пушки.

Первушка еле поспевал управляться с ручным мехом, чтобы раздувать огонь на железном листе с коптящей смолою, куда были уложены вынутые из коробов ядра. Накалив их докрасна, хватал рогачом и подтаскивал к наклонно установленному короткому орудию, возле которого хлопотали пушкари. Один из них споро набирал совком из ямчужного бочонка порох, сыпя его в дуло. Другой следом набивал туда битый камень и мокрые тряпки. Третий подхватывал у Первушки рогач и опрокидывал капающее смолой ядро в дуло. А четвёртый, насыпав порох в запал, подносил к затравке пальник с горящим фитилём. Пушка с оглушительным грохотом подскакивала, изрыгая, словно адское чудище, огонь и дым.

Иноземная пехота прорвалась к самому валу. Несмотря на яростное сопротивление, она стала теснить пушкарей. Чумазые от пороховой гари, без шапок, с копьями и пальниками в руках, кинув свои раскалённые от частой пальбы пушки, мужики сошлись в рукопашной схватке с недругом. Обхватив загрубелыми грязными ладонями рассечённое лицо, упал головою в свою жаровню Первушка.

Отчаянно дралась отступавшая в Чертолье ополченская рать. Силы были на исходе.

С прижатой к груди левой рукой, которую задело пулей, Пожарский рвался в сечу, словно в беспамятстве. Охрана оттеснила его в безопасное место. Он спрыгнул с коня на берегу реки. Ног не почуял. Остывающим мерклым взглядом глянул за реку на другой берег. Там не было никакого шевеления.

Крепкой заградою встали ополченцы насупротив Кремля, не давая засевшим там полякам ударить в спину основной рати. Вместе с иных городов людьми были в заграде нижегородцы. В первый ряд вышли стрельцы с бердышами и пищалями. У каждого грудь наискось пересекает сыромятный ремень, на котором навешана ратная приправа: зарядцы, сумки фитильная и пулевая, рожок с порохом. Вид у стрельцов грозный — не подступиться. Уговорились биться насмерть, до последней капли крови.

Всё утро взапуски палили пушки со стен, потчуя укрытых во рву и Алексеевской башне ополченцев ядрами, дробом и осколками, а затем Струсь вывел из кремлёвских ворот своё воинство.

Сходились сторожко, с оглядкой, как бы нехотя. Поляки из-за того, что были не уверены в своих надорванных недоеданием силах. Ополченцы же опасались подвоха: ну как панство враз подастся назад, а из крепостных бойниц вновь ударят пушки.

Но уж когда сцепились, пощады не просили.

Сеча заварилась под самыми стенами. С особым ожесточением началась у Водяной башни, на проезде меж Кремлем и Москвой-рекой. Тут дрались конные и пешие вперемешку. Стрелецкие бердыши сталкивались с протазанами, чеканы-клевцы с палашами, копья с кончарами. Гуляли по шлемам и железным наплечьям раскрученные кистени. Трескуче грохотали под яростными ударами щиты посадских ратников, у которых не было доспехов. От беспорядочной пальбы из пищалей вспухали клубы чадного плотного дыма, разрываемого вихрями боя.

В гуще наседающих на врага стрельцов, которых зычным голосищем матерно подбадривал Орютин, Кузьма видел с коня, как впереди, словно кося траву, широко махал боевым топором племянник. В первом же ряду, обочь Фотина, бились рогатинами Якунка Ульянов, Стёпка Водолеев, Потеха Павлов. Старалась не отставать от них кучка бойких вятских мужиков, которые и в кровавой свалке держались нераздельно.

На Минина вынесло посадского любимца Шамку с разбитым лицом. Он очумело огляделся, выплюнул вместе с кровью выбитые зубы и опять полез в драку.

Кузьма тоже стал продираться вперёд, не желая быть прикрытым от опасности. Ему удалось достичь Фотина, когда тот, взмокший от пота и разгорячённый, сдёрнул с головы постылый шлем, который, как всегда, мешал ему на поле брани.

— Парко, ратничек? — отечески усмехнувшись, крикнул племяннику Кузьма.

Из-под мокрых спутанных прядей волос Фотин мельком взглянул на него.

— Дак парко, дядя! — И снова устремился в бой со своим разящим топором.

Минину тоже стало не до разговоров. Чей-то пронзительный крик «Стерегись!» заставил его мигом перевести взгляд. Прямо перед Кузьмой свечкой взвился вороной конь, от оскаленной морды его с хищно раздутым храпом пахнуло сатанинским жаром. Будто добычливый коршун, сверкая схожей с оперением чешуёй доспехов, навис над замершим нижегородцем — неужто смертушка пришла? — польский гусар. У самого уха просвистело лезвие.

Второй удар Минин с трудом отбил. Видно, достался ему супротивник резвее и крепче его. Всей кожей ощутил Кузьма: от следующего удара не извернуться. И откидывая тело вбок, несказанно удивился, что сабля круто замахнувшегося гусара лишь слабо скользнула по его плечу и упала наземь. В тот же миг послышался хриповатый язвительный голос:

— А, пане Тржасковски! Дзень добры!

Скосив глаза, Минин узрел своего спасителя — ротмистра Павла Хмелевского, который ловким приёмом обезоружил и теперь оттеснял гусара... Насладившись растерянностью бывшего соратника, ротмистр приятельски подмигнул Кузьме, без всякого усилия перекинул тяжёлый палаш из руки в руку и снова бросился в заверть схватки искать себе достойного соперника.

Кузьма с облегчением перевёл дух. Но на самый краткий миг. Глядя, как стрельцы достают бердышами его недавнего налётчика, неожиданно встревожился. Сердце-вещун чуяло неладное.

Он посмотрел туда, где должен быть Фотин. И похолодел, страшась признать рослого племянника в поникшем шатающемся ратнике с окровавленной головой. Из виска торчала короткая арбалетная стрела. Кольцом обступившие Фотина жолнеры близко не подступались. Он ещё пытался обеими руками поднять топор, но силы оставляли детинушку. В последний раз качнуло его, как от незримого удара, и он не смог удержаться на ногах — рухнул навзничь.

Будто отец, потерявший по своему недогляду сына, рванулся к Фотину Кузьма. Сплошная крепкая стена врагов выросла перед ним. Но ни стрела, ни сабля, ни пуля не брали сокрушённого горем Минина. Он был неуязвим.

Посадские не могли оставить Кузьму без защиты и сразу кинулись следом. Глядя на них, стали напирать стрельцы.

Ещё яростнее разгорелся бой. И многим суждено было сложить головы в той беспощадной схватке.

Потеряв всякую надежду на успех, Струсь дал сигнал к отступлению. В суматохе поляки бросали оружие и прапоры. Сеча обернулась их нещадным избиением. Ополченцы наступали столь мощно, что, вдавливая врага в раскрытые ворота, чуть ли не ворвались в Кремль сами. Но усталость остановила ратников.

Умученные донельзя, в поту, пыли и крови, они услыхали дурную весть: побитый на Девичьем поле Пожарский еле сдерживает натиск Ходкевича, а сробевший Трубецкой оставил князя без помощи. Крайне опечалились ратники. И никакой радости уже не стало от только что одержанной победы, она показалась вовсе зряшной. К счастью, тут же подоспела другая весть: спеша на выручку Пожарскому, через реку переправляется конница.

А вышло так. Присланные к Трубецкому сотни, ожидая, когда им подадут знак вступить в сечу, в конце концов вышли из терпения и взроптали. Однако Трубецкой отмалчивался. Что у начальника на уме, то у его угодников на языке. Казацкая старшина принялась лаять ополченцев, злые попрёки посыпались на ратников Пожарского: