Чтение онлайн

Озарив князя своей юродивой ухмылкой, воевода ускакал. Глядя ему вслед, Ярослав вдруг ощутил прохладный ветерок, повеявший с севера, со стороны любого ему Любеча. Где-то там находились сейчас Ингигерда и три его дочери. Подставляя покрывшееся испариной лицо этому легкому ветерку, словно вслушиваясь в долгожданную весточку, Ярослав с тревогой корил себя за то, что не отправил их в Вышгород, а еще лучше, сразу в Киев.

Любеч, конечно, неплохо укреплен и может выдержать длительную осаду, но все же, будь в эти дни княгиня с детьми в Киеве, он чувствовал бы себя спокойнее.

…Да, в ту сатанинскую ночь, после которой против него могла восстать вся Новгородская земля и которой новгородцы могли уже никогда не простить ему, Ярослав решил идти на Киев. Под утро его глашатаи объехали все улицы и отдельные дворы, а также все пригородные перелески, созывая горожан на вече. Делали они это, рискуя жизнью, и некоторые действительно поплатились за гнев княжеский, потому что на них новгородцы срывали свою ненависть к Ярославу.

Сходились тоже долго и неохотно. Многие старались прийти хорошо вооруженными, поэтому, кроме мечей, приносили с собой длинные ножи, не особо пряча их под одеждой. Не верили они больше «кровавому хромоножке», как стали называть Ярослава после этой сатанинской ночи. Не верили и верить не могли, поскольку не было у них теперь врага коварнее, нежели этот «киевский хромоножка».

И были буквально потрясены, когда, вместо того чтобы угрожать им да усмирять, князь вдруг взошел на холм, стоявший посреди вечевого поля и, сняв шапку, покаянно произнес:

— О, моя любимая и честная дружина, которую я вчера в безумии своем изрубил! Смерть воинов моих теперь уже нельзя искупить никаким золотом, никакими молитвами! Но что случилось, то случилось, и Бог нам всем теперь судья! [47] Всем судья — и тем, кто замышлял иссечь варягов, и кто заманивал их на подворье боярина Парамона, чтобы там изрубить, и мне, в гневе неправедном приказавшему заманить и изрубить многих славных мужей новгородских…

— А про то не ведаешь, князь, сколько мы, новгородцы, натерпелись от твоих варягов?! — послышался из толпы сильный, хрипловатый голос.

Князь понял, что крикун стоит прямо перед ним, однако, пройдясь взглядом по толпе, определить, кто именно из этих суровых людей решился прервать его, правителя этой земли, так и не сумел.

— Верю, натерпелись, — смиренно признал он, понимая: то единственное, что его может спасти сейчас, — это смирение.

— Пошто же не усмирял их, когда челобитные тебе слали?! — вновь прервал его кто-то, притаившийся в толпе слева от холма. И тут же послышалось еще несколько выкриков.

Ярослав нутром почуял, что зреет бунт и что толпа в любую минуту может взорваться гневом.

Он осмотрел жиденькую цепь дружинников, которые окружали холм, отделяя его от тысячной толпы горожан, и пожалел, что не решился вывести еще и норманнов; опасался, что самим присутствием своим станут раздражать новгородцев. И теперь князь не только не верил в то, что дружинники сумеют справиться с явно вооруженной толпой горожан, которые все подходили и подходили, но и не был уверен, что дружинники вообще станут защищать его, а не перейдут на сторону толпы. Правда, значительную часть воинов его личной охраны составляют киевляне, но против них-то новгородцы прежде всего и ополчатся.

— Да, что случилось, то случилось, — внешне никак не отреагировал князь на выкрики нескольких горожан. — Но, во имя Христа и Перуна! Братья мои! Только что гонцы принесли страшную весть из Киева. Сестра Предслава сообщает, что отец мой, великий князь киевский Владимир, умер, а в Киеве правит брат мой Святополк.

— И пусть себе правит! — вновь ожил голос «хрипуна», как назвал его про себя Ярослав. — Нам-то что до этого?!

— Он ведь в Киеве правит, а не в Новгороде!

— И ты возвращайся туда же, князь! Мы своего, новгородского, изберем!

— Помолчите, пока князь говорит! — обрушился на крикунов своим мощным басом воевода Смолятич, который вместе с десятком рослых всадников появился из-за холма, чтобы прикрыть князя уже на самом склоне. — Обычай чтите: пока князь говорит, все молчат!

— Потому и обращаюсь к вам, — вновь усмирил свой гнев Ярослав, — что не желают княжения Святополка ни киевляне, ни другие братья мои. Так как не способен он принести мир и успокоение на землю нашу. Не сумеет он объединить весь род Владимиров, всех русичей, чтобы вместе выстоять перед многими врагами нашими! Поэтому я хочу идти на Святополка! Хочу идти на Киев! Поддержите же меня, братья-новгородцы. Поддержите, как один. Не помня зла, но думая о судьбе земли нашей Русской!

Слушая его покаянно-воинственную речь, новгородцы не прослезились — слез в тот день в городе и так хватало, но по иному поводу. Однако же и не стали особо корить своего полубезумного князя: как-никак, он покаялся, а значит, «варяжскаяю цена» горожанами заплачено и больше сечи в Новгороде не будет. К тому же он идет на Киев, чтобы спасать стольный град от усобицы, которая способна накликать на Русь орды степняков.

До вечера оставшиеся в живых бояре, купцы и прочие уважаемые мужи города советовались, собираясь на уцелевших подворьях, чтобы под вечер вновь сойтись на вече. Три тысячи воинов, которых Новгород сумел выставить для него, не такое уж и грозное войско, но важно было то, что горожане выставили их добровольно, а значит, на этот полк князь мог теперь положиться.

«Главное, — сказал он себе, принимая под командование отряд новгородского ополчения, — что эти люди идут с тобой, а не против тебя». А когда воевода Смолятич скептически отозвался об этом воинстве, значительную часть которого составляли неопытные отроки, не постеснялся напомнить ему: «Так ведь лучшие, отмеченные в боях рубаки, пали под нашими же мечами». К тому же князь утешал себя тем, что под его знаменами выступали две тысячи дружинников, многие из которых служили ему еще с киевских времен, да полторы тысячи норманнов. С этим воинством он и двинулся тогда на Киев.

Правда, под сами стены града стольного не дошел, тоже остановился неподалеку отсюда, под Любечем, поскольку сюда же, только намного раньше, привел свое воинство и великий князь Святополк. Положение брата поначалу казалось более выгодным. За лагерем его войск располагалась городская крепость с киевским гарнизоном и вооруженными горожанами Любеча. А посреди крепости возвышался мощный замок, обнесенный бревенчатыми стенами и земляными валами да к тому же забитый всевозможным провиантом.

Почти три месяца стоял тогда Ярослав под Любечем и томил свои полки на берегу Днепра, не нападая на брата, но и не выпуская его из города и лагеря.

Возможно, он еще с неделю не решился бы дать битву киевлянам, если бы не угрозы новгородцев покинуть его лагерь, а вернувшись домой, «поведать новгородцам о срамоте этого похода под рукой трусливого князя». Но уж чего-чего, а срамоты Ярославу и так хватало, поэтому, суровыми устами воеводы Смолятича, он пригрозил изрубить всякого, кто решится оставить лагерь без его разрешения, и всякого, кто станет возводить напраслину на предводителей войска.

Но даже эта угроза не помогла — ополченцы роптали все ожесточеннее, и с этим уже нельзя было не считаться. Святополк тоже ждал его решения, расчетливо полагая, что большие потери понесет тот, кто решится напасть первым, поскольку его войску придется штурмовать лагерь противника. И потом, не он ведь пошел на Новгород, а новгородцы на него. При этом Святополку Окаянному, как нарек его со временем летописец, даже в голову не могло прийти, что каждый свободный час его брат использует для того, чтобы посидеть над пергаментами, на которых зарождались статьи составляемого им первого свода законов Руси, его Русской Правды.