Чтение онлайн

Вот этот маразматик и положил вдруг глаз на Коку-Нелу. Пацаны это дело унюхали сразу и донесли Нетудыхину. Он спросил у нее:

— Это правда?

— Что ты, Тима?! — заверила она его. — Он просто ко мне по-отцовски благожелателен.

Нетудыхин не поверил, но дальше расспрашивать не стал.

Накануне майских праздников Майтале выпало ночное дежурство в спальном корпусе. Дело обычное. Отбой в общежитии производился по звонку в 22.00. А кружок художественной самодеятельности детдома готовил в тот вечер праздничный концерт, в котором Кока была ведущей программу. Мама Фрося, руководитель кружка, сильно задержала детей на генеральном смотре. Группа пришла в общежитие около одиннадцати вечера. Под видом выяснения причин такого нарушения режима Майтала зазвал Коку к себе в дежурку, и при закрытых дверях состоялся у них жаркий разговор. Что там у них произошло, толком никто не знал. Только через некоторое время малыши, занимавшие комнаты против дежурки, услышали вскрики и какую-то подозрительную возню. Немедленно сообщили старшим…

Через минуту дверь дежурки пацанами была высажена, и Майтале устроили темную. Били его безжалостно: ногами, шваброй, табуретами, вымещая на нем всю накопившуюся злость. Когда включили свет и опомнились в ярости своей, Нетудыхин, глядя на потерявшего сознание Майталу, вдруг понял: теперь ему опять придется бежать. Тут же подстегнулся напарник — Коля Рынков. Уходить решили немедля, пока не прибыла милиция.

Нетудыхин поднялся на девичий этаж и объявил Коке о своем решении.

— Другого выхода нет. Иначе меня зашпаклюют в колонию. — Она была совершенно растеряна, виновато молчала.

Двое рослых пацанов вызвались помочь им перелезть через монастырскую стену. Кока принесла ему невесть откуда добытые новые мальчиковые ботинки его размера. Он переобулся на дорожку. Потом, в бегах, глядя на них и вспоминая о ней, он так и не мог разгадать, откуда же она их взяла.

Из общежития вылезли через окно первого этажа и стали пробираться вдоль спального корпуса, подальше от проходной и въездных ворот. Пацаны с Рынковым шли впереди, сзади — Нетудыхин с Кокой.

Молчали. Нетудыхин держал ее за руку. Дойдя до бывших монастырских погребов, он сказал ей, остановившись:

— Прости. Я не хотел этого. Так получилось.

— Господи! — сказала она, почти как взрослая. — Ну что же это такое?! — Через минуту молчания добавила: — Определишься, напиши маме Фросе. Мы спишемся. Я буду ждать. Сколько бы времени ни прошло.

— Я напишу, — пообещал он. — Я обязательно напишу маме Фросе. Даже из тюрьмы…

Первым пошел Коля. Подсаженный пацанами, он глухо шугнул на той стороне и замолк, словно его там и не было. Нетудыхин с тревогой подумал: "Целый ли?" И пошел к стене сам, крепко стиснув Коку за плечи.

Уже находясь на верхотуре, он на несколько секунд задержался и сказал пацанам:

— Будут допрашивать — валите все на нас. — И ей: — А ты держись! Я найду тебя! Я обязательно к тебе вернусь! — Прыгнул вниз.

Кока не выдержала — разрыдалась…

… У Тимофея Сергеевича тоже подкотил комок к горлу при этих воспоминаниях. Но он был сегодня доволен собой: прорыв, кажется, произошел.

Вряд ли стоит здесь в подробностях рассказывать о дальнейших похождениях Нетудыхина, которые в конечном счете привели его в "места не столь отдаленные". Но чтобы читателю был понятен последующий ход событий, кое-какие коррективы внести надо.

Письмо Нетудыхин все-таки маме Фросе написал. Ошибся, правда, обратным адресом: не из тюрьмы написал, а из лагеря. И, к своему удивлению, получил ответ.

Мама Фрося сообщала ему, что та давняя история с Майталой закончилась практически ничем. Майтала долго лежал в больнице. Много раз допрашивали Нелу и таскали пацанов. После выхода из больницы Майтала проработал месяца два или три и умер. Дело прекратили. А Нела сейчас учится в медицинском училище. Вот ее адрес. Дальше сообщалось место проживание Коки.

Началась переписка. Боже, какие он письма писал ей! Петрарка бы позавидовал, наверное. Поэтому я, со своими скромными возможностями, не берусь пересказать их. Это было бы равносильно, как высокую лирику поэта излагать прозой. Кока никак не ожидала, что в нем, мальчишке, — а она представляла его все еще мальчишкой, — обнаружится столько неподдельной страсти.

Несколько слов, наверное, надо сказать здесь и о маме Фросе, тем более что в жизни Нетудыхину не часто приходилось встречать таких людей.

Мама Фрося — Ефросиния Романовна Бородина — относилась к тому типу людей, при встрече с которыми у человека появляется желание быть лучшим. Это редкий дар — излучать из себя доброту, заражая ею других. Ей было уже за пятьдесят, и в детдоме она преподавала русский язык и литературу. Дворянка по происхождению, в революцию она пришла экзальтированной девушкой, уверовав в идеалы новых преобразователей жизни. Но как человек честный, она очень скоро убедилась в том, что совершила роковую ошибку. Однако отступать назад уже было невозможно, да и опасно. После гражданской войны ее, бывшую курсистку, командировали на воспитание столь численно разросшегося за годы разора беспризорного племени. И она отдавалась делу сполна. Она верила в людей. Верила в то, что они могут быть лучшими, чем они есть. А теорию Ломброзо считала расистской. "Люди преступниками не рождаются, — любила она повторять. — Таковыми их делают обстоятельства". Даже в самых отъявленных и педагогически запущенных детдомовских сорванцах ей удавалось открывать таланты и очеловечивать их искалеченные души. Не имея детей собственных, она вела большую переписку с бывшими воспитанниками детдома и, в отличие от других работников, очень гордилась своим прозвищем. В известном смысле она была символом детдома. И именно ей детдомовцы были обязаны тем, что, теряя время от времени друг друга на жизненном пространстве, они всякий раз восстанавливали свою связь через маму Фросю.

Весть о том, что Кока учится в медучилище, заставила Нетудыхина задуматься о собственном образовании. На Воркуте, куда его тогда занесла судьба, завершился пересмотр дел политзэков. Зоны опустели. Постепенно их стали заполнять косяками уголовников, прибывавших со всего Союза. Шел контингент принципиально иного качества.

Меж тем бунты прошлых лет вынудили власти смягчить режим. Установили девятичасовый рабочий день. Сняли с заключенных номера, с барачных окон — решетки. В больших зонах начали открывать школы. Преподавали в них бывшие политзэки, которые под амнистию-то попали, но с ограничением права местопроживания.

Нетудыхин пошел учиться. Наконец, у него появилась цель: получить среднее образование, пока тянется отсидка.

Коке он ничего не написал. Зачем ей об этом знать? Стиль его писем несколько поблек в сравнение с тем эмоциональным накалом, каким они горели в начале их переписки.

Ко дню своего досрочного и столь неожиданного освобождения у Нетудыхина лежал в личном деле аттестат зрелости. Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше. Но к Коке-Нели, которая к тому времени училась уже в мединституте, Нетудыхин решил не заявляться. С чем заявляться? Со своим позорным прошлым и аттестатом зрелости? Нет, к ней нужно явиться, если не победителем, то хотя бы ровней. Пусть потерпит.

Очередное письмо Коки возвратилось к ней с пометкой: "Адресат выбыл". Она стала терпеливо ждать вестей, полагая, что его перебросили нановое место. Прошло месяца два — писем от него не поступало. Кока забеспокоилась и написала в спецчасть тюрьмы. Оттуда ответили: освобожден по амнистии. Кока не поверила. Так где же он? Остался во Владимире? Сбросили с поезда по дороге к ней? Убили?.. Кока перебрала десятки вариантов, — и ни в один из них она не могла поверить.

Потянулись тягостные месяцы молчания. Она чувствовала сердцем, что он жив. Он не тот человек, с которым можно расправиться без особых усилий. Он все равно должен к ней явиться. Должен. Перечитывала его письма. А время шло, он не обнаруживался, и она уже начинала подумывать, что, может быть, с ним случилась какая-то беда.