Чтение онлайн

Ну хорошо, ненависть к Зое придумали объяснять тем, что она сжигала дома, чтобы немцам под Москвой зимой негде было жить, но у домов этих были русскоязычные хозяева, которые Зою за эти поджоги ненавидели. Ненависть к Сталину тоже придумали объяснять тем, что он расстрелял якобы миллиарды людей, а ещё в сотни раз больше, то есть сотни миллиардов, посадил — и это при том, что всё население СССР не превышало 190 миллионов, то есть посадить сотни миллиардов не получилось бы даже у волшебника. Но за что ненавидят Александра Матросова? В 19 лет он, спасая жизни товарищей, закрыл грудью амбразуру и тем подавил огонь вражеского пулемёта. На месте подвига у теперь уже нежилой деревеньки Чернушки, в опустевшей местности, стоит памятник Александру Матросову — и лицо памятника в следах от пуль, потому что приходили какие-то граждане России и в лицо герою стреляли — а то и ещё что омерзительное делали. Его-то за что ненавидят?

А почему власти разорили частный музей Героев Великой Отечественной в «тульском Чикаго», объявленная архитектура которого отчётливо говорила, что он будет, по сути, палеонтологическим музеем в духе Октавиана Августа? Или даже Древнего Египта. Музей обещал быть самым красивым зданием города. К чему на самом деле фонтанировала ненависть?

Ведь только и планировалось, чтобы ни героев, ни население России не унижали россказнями о сотнях миллиардов. Но не сотни миллиардов главный источник ненависти. Никогда не забыть, как на одном из судилищ по разорению Музея Героев Великой Отечественной судья в мою сторону визжал: «Не надо нам говорить об Александре Матросове! И о Зое Космодемьянской не надо!» Есть того видеозапись — им не отвертеться, не переврать, как о вымышленных сотнях миллиардов посаженных по лагерям при Сталине.

Счастье жизни — это красота. А что может быть красивее лезвия лопаты, обнажающей склон холма у реки — в окружении хороших и добрых товарищей. И всё это как бы в присутствии героев — вроде палеонтологов Александра Матросова, Зои Космодемьянской. И Октавиана Августа, между прочим, тоже. Как прекрасен первый обнаруженный аммонит, и второй, и все последующие аммониты тоже. Не сами по себе прекрасны, прекрасно исследование, которое ведёт к тому знанию, — по-гречески это слово «логос», — которое в своё время и породило верховного бога Амона.

Отсюда и палеонтологический смысл укороченной известной формулы Льва Толстого: все те, кто выбирается в состав мутационного коллектива, счастливы, а кто нет, кто стоит в преддверии палеонтологической смерти, а сделать это можно миллионами различных способов, несчастливы по-своему. Все счастливы одинаково, а несчастливы по-своему.

Зоя Космодемьянская и писатель-фантаст Иван Ефремов, тоже некогда всемирно известный, пересекались осенью 1941-го во время обороны Москвы от гитлеровцев — с совершенно разрушительными для знаменитого фантаста последствиями. Чтобы скрыть эти последствия от глаз людей, этот фантаст от палеонтологии и скрывал, что он вообще с Зоей встречался — повторимся, оберегал свою позорную тайну.

Но эту тайну вычислить можно, и её давно бы вычислили, если бы мать Зои не подыграла делу сохранения тайны. Мать Зои в своих мемуарах, по счастью, не совсем молчала, а только прибегала к тайнописи — хотя бы к недоговорам. К примеру, мать написала в своих мемуарах, что Зоя любила гулять в Нескучном саду — а почему и зачем не сообщила. Об это место в мемуарах матери Зои я постоянно спотыкался самым сильнейшим образом. В самом деле, дом Зои, в котором она жила с матерью и братом, стоял в непосредственной близости от Тимирязевского парка — как пишут биографы, сидя на крыльце дома можно было любоваться огромными дубами парка. С точки зрения растительности Тимирязевский парк от Нескучного сада ничем не отличался — в Нескучном саду были такие же деревья, что и в Тимирязевском парке, и никаких плодовых деревьев, несмотря на название «сад», кстати, там не было. В Нескучном вообще почти ничего не было, кроме деревьев, дорожек без асфальта и крутого берега Москвы-реки с палеонтологическими объектами. Было только одно-единственное отличие — Геологический музей. В те времена, когда я бывал в Нескучном саду, то есть начиная с детства, я даже до последних нынешних дней полагал, что Геологический музей там был всегда.

Нет, оказывается, не всегда. При Сталине и при, соответственно, Зое тоже там был Палеонтологический музей — и это огромная разница. То есть единственная причина, по которой Зое был смысл ездить от Тимирязевского парка в Нескучный сад через всю Москву, и это при том, что тогда метро не было, — это было посещение Палеонтологического музея. То, что наличие подобного изысканного объекта — это достаточно весомая причина ездить через всю Москву, на другой её конец, начинаешь понимать только тогда, когда начинаешь осознавать, что палеонтология не едина, а как бы делится на два русла — на обыденную палеонтологию и на палеонтологию жреческую, она же философская.

Когда узнаёшь, что величайший император Римской империи Октавиан Август превратил свой дворец в палеонтологический музей, то есть из множества возможных мест выбрал жить поблизости от аммонитов и костей огромных плезиозавров. Когда выясняешь, что величайший правитель святой Руси товарищ Сталин начинал своё жреческое посвящение у ног палеонтолога явно того самого направления, которое мы называем жреческой палеонтологией. Когда прочтёшь, что академик Николай Морозов, при царях отсидевший 27 лет в одиночке, тоже был палеонтологом. Когда узнаёшь палеонтологическую тайну Храма богини мудрости Афины в Греции и точно такую же тайну Московского госуниверситета, отстроенного Сталиным. И так далее, и тому подобное. Да уж, число выдающихся людей, вознёсшихся на мало кому известной — для внешних — жреческой палеонтологии, впечатляет...

Проще говоря, у матери Зои Космодемьянской, умолчавшей о Палеонтологическом музее, было какое-то весомое и притом нетривиальное соображение скрыть позорнейшую тайну фантаста Ивана Ефремова. Но об этом соображении чуть позже, в своё время.

Кстати, кусочек сталинского Палеонтологического музея (а музей был здесь основан по личному распоряжению товарища Сталина — подчёркиваем, личному!) сохранился и по сей день. Когда основная экспозиция была перевезена в новое здание неподалеку от знаменитого академического санатория «Узкое», своеобразного клуба мысли, у стен старого здания музея были оставлены несколько стволов окаменевших деревьев — громадных деревьев. Как сейчас помню, что именно они, эти окаменевшие деревья, и произвели на меня сильнейшее и наибольшее впечатление, когда отец меня ребёнком впервые отвёл в Геологический музей. Сильнейшее и наибольшее.

Нескучный сад я воспринимал как священное место всегда, с того самого первого, впрочем, возможно, и второго посещения. Отец вёл меня в Музей как раз через Нескучный сад. Сад резко обрывается к Москве-реке, и тогда, году в 1965-м, ещё сохранялись бетонные одноместные ДОТы, установленные на крутом склоне к Москве-реке, амбразурами к реке, при подготовке города к отражению наступления гитлеровцев в 1941-м. В нашем районе Москвы, академическом, никаких военных памятников не было, так что эти ДОТы были ближайшим к дому материальным напоминанием о Священной войне — как бы памятником. А у меня к памятникам Священной войны могучий пиетет — сам не знаю, откуда взявшийся.

Наземный бой в нашем районе был только один: одиночный передовой немецкий танк на большой скорости — видимо, экипаж надеялся первым ворваться на Красную площадь и тем остаться в истории, — прорвался по Старокалужскому шоссе аж до Нескучного сада — где и был подбит. Оставалось до Кремля километра три-четыре. Думается, по этому танку и раньше, ещё до Нескучного, стреляли, да мазали, и только у кого-то из зенитчиков с территории Нескучного сада рука не дрогнула — влепили как следует.

Так что Нескучный сад — место особенное не только для меня одного — вспомним к тому же, что Палеонтологический музей здесь был открыт по личному распоряжению товарища Сталина. Вот наличием военного как бы памятника я почти всю жизнь и объяснял своё благоговейное отношение к Нескучному. А теперь понимаю, что всё намного глубже.

Итак, лично моё ощущение Нескучного сада такое: священное место, на котором можно принимать серьёзные решения, — и праздно по нему шататься ни в коем случае нельзя. И такое ощущение у меня было ещё задолго до того, как я узнал, что сюда любила приезжать Зоя Космодемьянская, причём издалека, в смысле с другого конца Москвы. И появилось это ощущение ещё до того, как я узнал, что прежде, во времена строительства ДОТов и подбитого немецкого передового танка, Музей был палеонтологическим.

Так что мне легко предположить, что и Зоя сюда приезжала с той же целью: в самые ответственные моменты — настроиться на ту волну, которая единственно и приносит удачные решения.