Чтение онлайн

– Нет, еще раз поцелую... Вот эту милую лапку...

– У вас так хорошо здесь, Шура... Я люблю эту комнату.

– Правда? Садись, Женя... Если бы вы знали, как...

Женя подошла к этажерке, пошатала цветы, потом посмотрела на меня.

– Почему это у вас так горько пахнет, Шура?

– Это керосинка, - густо краснея, ответил я.

– Керосинка?..

– Да... Это так, пустяки... Прислуга зажгла... Сидит и ждет...

– Скажите, чтобы потушила... Дышать нечем...

– Ее дома нет, - плохо соображая, что говорить, кинул я, - с утра ушла...

– Как с утра?
– заинтересовалась Женя.
– Так с утра и горит?

– С утра и горит, - со вздохом сказал я, - старая прислуга, неопытная...

– У вас же молодая горничная была...

– Сменил. В деревню уехала... Пила...

– Неужели пила, а вы так довольны были ею...

– Я схожу, потушу...

По дороге я заглянул к Зинке. Она успокоилась и спала, дергая во сне губами. Я облегченно вздохнул и с ненавистью посмотрел на нее.

– Спи, спи, скотина...

Керосинку, как оказалось, потушить нелегко. Если привернуть один фитиль, горит другой, привернуть его - идет дым. Пришлось залить водой. Правда, при этом погибло Зинкино молоко, но керосинка гореть перестала.

* * *

– Опять вместе... Мне казалось, что в прошлый раз мы расстались навсегда...

– Милый...

– У вас такие славные волосы, Женя... Такие мягкие, мягкие...

– Да волосы... А вот опять эта противная Ардатова висит на стене...

– Женечка, да это же карточка на память... Я ее сниму...

– Вы любили ее?

– Ардатову? Ни коим... Разве я мог...

– Вы же сами говорили, что у вас от нее был сын...

– Женечка, да ведь я врал вам, чтобы возбудить ревность ко всему прошлому, ко всему, что когда-то...

Женечка печально и нежно посмотрела на меня, и на уголках ресниц задрожали слезинки.

– Вы, наверное, любите этого ребенка...

– Женечка, клянусь вам честью, что это неправда... Я же вам сказал, что это ложь...

– Вы все мужчины...

– Женечка...

Я наклонился к ней и поцеловал ее в голову. И когда в наступившей тишине Женя доверчиво положила мне на плечо голову, окутывая меня запахом своих духов, в соседней комнате я ясно услышал слабый, еле уловимый писк и быстро вскочил с дивана.

– Что с вами?
– испуганно спросила Женя.

– Я сейчас, я сейчас, - задыхаясь от ужаса, пробормотал я, - там того...

– Что такое...

– Абажур... Абажур упал, - на ходу бросил я, - разбился...

– Почему же я не слышала...

– Такой он, мягкий... Неслышный...

– Какой мягкий...

– Из материи... Я сейчас...

К моменту моего прихода Зинка раскрыла рот, определенно предполагая начать новую серию длительного крика.

– Молчи!
– глухо крикнул я.
– Молчи... Убью, негодяйка...

Не обращая внимания на мое предупреждение, Зинка заплакала...

– Господи... Что же это... Молчи, молчи... Ради бога, молчи...

Я схватил ее на руки и начал бегать с ней по комнате.

– С кем это вы там разговариваете?
– тревожно спросила Женя, подходя к двери.

– Сюда нельзя!
– истерически крикнул я.
– Я так...

– Нельзя? Мне нельзя? С кем же вы разговариваете...

– Да я так, честное слово, так... С собакой... Маленькая такая... Забралась под постель... Я и гоню...

– Что же я одна здесь буду сидеть?..

– Сейчас, сейчас... Спи, спи...

– Ничего не понимаю... Это вы меня спать укладываете?..

– Нет же... Я, честное слово, так... А-а-а... А-а-а...

– Что же это вы собаке поете? Я здесь одна, а вы там достали какую-то собачонку...

– Женечка!
– голосом, полным скорби, крикнул я.
– Женечка, я сейчас...

– С вами что-нибудь случилось... Шура... Шура...

* * *

Когда она отворила дверь, я сидел с Зинкой на руках и в тупой безысходности бил кулаком по подушке.

– Ребенок?
– задыхаясь от волнения, спросила Женя.

– Ребенок...
– горько кивнул я головой.

– Значит...

– Женечка... Сухановы оставили... На свадьбе они...

Она ничего не ответила, только закрыла лицо руками и, быстро повернувшись, вышла из комнаты.

Единственно, что женщины делают быстро, - это ссорятся. Самая кропотливая из них в своих туалетных занятиях, привыкшая надевать шляпу до холодного пота на зеркале, во время ссоры одевается с быстротой провинциального фокусника... Мудрено ли, что, когда я, с бешено заливающейся Зинкой на руках, бросился в прихожую, Женя стояла уже одетая и, не подавая мне руки, презрительно бросила:

– Прощайте...

– Женечка, - с настоящими слезами крикнул я.
– Я объясню вам... Этот ребенок...

– Ах, не надо, не надо, - по-видимому заглушая что-то в душе, крикнула и она, - прощайте, прощайте...

И, резким движением открыв дверь, вышла.

Может быть, это было вредно для отданного на мое попечение ребенка, но я выбежал с Зинкой на лестницу, глазами, полными слез, провожая удалявшуюся Женю.

– Женя... Вернитесь...

По-видимому, было что-то в моем голосе, что заставило ее на мгновение остановиться, но она сейчас же махнула рукой и пошла дальше.

Убитый и подавленный всем этим, я беспомощно сел на ступеньку, небрежно положив около себя Зинку...

* * *

Не знаю, сколько времени я просидел бы так, если бы сбоку не отворилась дверь из чужой квартиры, из которой, после недолгого созерцательного молчания, чей-то голос не обратился бы ко мне:

– Что с вами?.. Да ведь вы ребенка застудите на лестнице... Такой холод, а ребенок голый...

Я тупо посмотрел на незнакомую даму, говорившую это, поднял Зинку и протянул ее к ней.