Чтение онлайн

– Не растрачивай себя на буржуазный альтруизм, - строго остановил его Гридасов, - не один человек обслуживает общество, а общество - человека. Каждый возьмет себе, что надо. Каждый имеет право на свою долю уксуса, перца и горчицы, но если один индивидуум будет протягивать другому перец, другой третьему - уксус, получится внеплановая анархия.

– Хорошо, - послушно сказал Шура, - я больше не буду передавать горчицу.

– Сентиментальное воспитание, - вздохнул Слойкин.
– Розовая водица. Пастушеский период.

– Трудный ребенок, - согласился Самогубов.
– Болезненная оторванность от эпохи. Такого не перекуешь.

В этот же день после обеда Слойкин сделал Шуре еще одно замечание:

– Хитрый ты мальчишка... Себе на уме. Все молчишь и молчишь. Камень за пазухой держишь... Все говорят, а ты сидишь и слушаешь...

– Мне мама говорила, что когда старшие...

– Мама, мама... Все мы мамы, когда воспитать не умеем. Мнение у тебя собственное есть? Значит, высказывай. Настоящий советский ребенок должен заставить прислушиваться к своему голосу.

Его сменил Самогубов.

– Пришибленный ты какой-то, - грустно сказал он.
– Дефективный. На улице весна. В лужах плескаться надо, камнем в воробьев запустить. Пушкин и тот птиц камнями бил. Мама запретила, поди?

– Мама, - согласился Шура.
– Впрочем, если это надо, я буду...

* * *

Через шесть дней приехала Кокосова. Прямо со станции она попала к обеду, вошла в столовую и побледнела.

За столом, развалившись, сидел Шура и, громко чавкая, глотал баранину.

– Ну, как мой Шура?
– тихо и тревожно спросила она у Слойкина.

– Непонятный ребенок, трудный ребенок, - покачал тот головой и, отвернувшись, продолжал: - Так я говорю, что если сравнить лирику Байрона с Лермонтовым...

– А ну их, - неожиданно вмешался Шура, - один хромой, а другой на дуэлях почем зря дрался, да о парусах разорялся... Скукота!..

И он лихо бросил под стол баранью кость.

– Шура, - дрожащим голосом попросила Кокосова, - передай мне масло...

– Сама возьмешь, - сухо ответил Шура.
– Я тебе не грузчик, чтобы масло да сало растаскивать...

Через десять минут плачущая Кокосова уводила Шуру в комнату. Он отщелкивал в коридоре чечетку и плевал на стены.

– Шура, тише...

– Чего там тише, - хладнокровно сплюнул он, - я тебе на цыпочках, как какой-нибудь курфюрст бранденбургский, топать не желаю. И пусть тебе отрыжки место уступают, а с меня довольно! Да не реви ты - не разводи феодализмов в этой паршивой дыре...

– Шура, - схватилась за голову Кокосова, - что с тобой стало? Что с тобой сделали?

Шура запустил палец в нос и сухо заметил:

– Воспитали, мамаша... Ну, поворачивайся скорее! У меня там в комнате два голубя подбитые в умывальнике лежат... Ощипли их, - вечером жрать будем.

1935

СЧАСТЛИВЫЙ СЛУЧАЙ

Милиционер Ежевикин шел разговаривать с Зосиным папашей о женитьбе. Папа жил в Туле. Папа третьего дня приехал из Тулы специально, чтобы увидеть Ежевикина и воочию убедиться, в чьи неизвестные руки он передает свою младшую дочь. Все краткие сведения о папе, полученные от Зоси, были очень несистематизированы и расплывчаты. Выяснено было только, что у папы большая черная борода, лишай за ухом, низменная страсть к пирогам с капустой и очень тяжелый характер, когда ему не дадут выспаться после обеда. Ежевикин был нетребовательным человеком, но всего этого было слишком мало для того, чтобы почувствовать внезапное влечение к будущему тестю. Особенно его пугал предстоящий сейчас разговор.

– Ты только понравься ему сразу, - ободряюще инструктировала вчера Ежевикина Зося.
– Ну что тебе стоит?

– Я сразу нравиться не умею, - уныло вздыхал Ежевикин.
– У меня это не выходит.

– Вот и врешь!
– настаивала Зося.
– А почему мне сразу понравился? Значит, не хочешь.

– Хорошо, - так же уныло согласился Ежевикин.
– Завтра приду и понравлюсь. Только о чем я говорить-то с ним буду? С папой.

– А очень просто. Я, мол, люблю вашу младшую дочь, Зосю. А он тебе скажет: "Ну что же?" И она, мол, меня любит. А он тебе скажет: "Ну что же?" И мы, мол, хотим записаться. А он тебе скажет: "Ну что же?" Вот и все. Неужели трудно.

– Легко...
– с горечью в душе согласился Ежевикин и почему-то добавил: - Третьего дня грузовик один, полуторатонка, на подводу налетел тоже хлопот было... Кругом неприятности...

И сейчас, когда Ежевикин приблизился к Зосиному дому, ему казалось, что тут только и начинается настоящее испытание его закалки и выдержки. Еще ни разу не дрогнула у него рука, бестрепетно подносящая ко рту свисток, когда на перекрестке двух улиц такси напирали на грузовики, подводы застревали между двумя трамваями, лихо мчался на все это скопление машин и колес пожарный обоз, а юркие и нахальные пешеходы просачивались, как разлитые чернила, во все свободные дыры. Еще никто не переспорил его в мимолетной дискуссии на углу, почему нельзя висеть на трамвае и, будучи снятым, не платить штраф. И книжка ударника уютно и уже давно покоилась в боковом кармане Ежевикина, но сейчас он чувствовал только свинцовую тяжесть в ногах и безотчетный страх в душе.

"Хоть бы пирога ему дали нажраться, что ли, - неласково думал он о своем будущем собеседнике.
– Хоть бы надрыхаться после обеда дали ему, что ли... Папа! Давить таких пап надо..."

Дверь открыла сама Зося.

– Ждет, - тревожно шепнула она, одновременно подставляя щеку для поцелуя и освобождая Ежевикина от коробки с мармеладом.
– Иди.

Она втолкнула Ежевикина в комнату. В углу в сумерках сидел маленький лысый человек с большой черной бородой, в ватном жилете и икал.

– Познакомьтесь, папаша, - радостно защебетала Зося, - Васечка! Познакомьтесь, Васечка, - папаша!

Папаша подал руку, икнул и, посмотрев на Ежевикина снизу, несколько хмуро спросил:

– Милиционером будете?

– Милиционером, - робко ответил Ежевикин.

– Садитесь. Зажги-ка свет, Зося. Дай-ка твоего рассмотреть.

Зося повернула выключатель. Когда в комнате стало светло, папаша повернул заспанное лицо к Ежевикину, маленькие глазки его засверкали обидой, и он неожиданно тонким фальцетом спросил в упор:

– Ты?

– Я, папаша...
– взволнованно прошептал Ежевикин.
– Ничего не поделаешь Служба.

– Отдай три рубля!
– тихо и угрожающе сказал папа.
– Отдай на этом месте!

– Какие три рубля, папаша?
– взволнованно вмешалась Зося.
– При чем три рубля в семейных отношениях, папаша?

– Он знает, - сурово заметил папаша.

– Я знаю, что знаю, папаша, - твердо сказал Ежевикин, поднимаясь со стула.
– Я три рубля не себе беру. А ежели когда свистят, слезать надо. В трамвае прятаться нечего. Я вашу младшую дочь люблю, а дочкой поперек порядка меня корить нечего. И три рубля обратно требовать.