Чтение онлайн

– Снял?
– робко спросила Зося.

– Снял, - вздохнул Ежевикин.
– Они через улицу бегали, на трамвай висеть бросились, а когда свисток - внутрь впихнулись и за пассажирами нахально укрывались.

– Спасибочко на добром слове!
– ехидно зашипел папаша.
– Родной отец к младшей дочери приехал, с вокзала, как мокрая собака, по трамваям мечется, а женишок в свисток свистит и три рубля от будущего родственника заимел. Спасибо на добром слове!

– Когда же это было-то?
– всхлипнула Зося.

– Вчера было!
– с негодованием откликнулся папаша.
– С добрым утром на три рубля поздравили. Познакомились с Васечкой. Спасибо тебе, доченька младшая!

– Зося здесь ни при чем, папаша, - обиженно сказал Ежевикин, поднимаясь со стула.
– Я, может, и через любовь мою и саму Зосю, ежели бы она висьмя висела либо через рельсы бегала...

– Ну уж ты не очень разоряйся!
– перестала всхлипывать Зося. Разговорился!

– Такой все может, - убежденно сказал папаша.
– Дали им волю! Он тебе и мать родную за ногу стянет...

– А ежели кто ногу потеряет?
– вздохнул Ежевикин.
– Я же для порядку поставлен. Вот, скажем, идет гражданин. Вот он ногой ступает на рельсу...

– Вы насчет ног не заговаривайте зубы, молодой человек, - сухо сказал папаша.
– Ноги наши. Что хотим, то и делаем с ними. А уж ежели насчет ног пошло, - тонко заметил он, - не всякая нога ко мне на порог должна зашагивать. Не всякую ногу желаю иметь у себя в семействе! И вообще до свидания. Можете на барсуке жениться, а не видать вам Зоси, как своих ушей!..

Ежевикин тяжелыми шагами вышел из комнаты. Он один одевался в прихожей. Из комнаты доносились сердитое гудение папаши и плач Зоси. Медленно спускался по лестнице. А когда дошел до последнего пролета, услышал, что где-то наверху открылась дверь, и к ногам, на грязные ступеньки лестницы, упало что-то тяжелое. Ежевикин нагнулся и посмотрел. Это была коробка с мармеладом. Ежевикин почувствовал острый холодок в душе.

...Много красных беретов. И под каждым из них старался Ежевикин последние пять дней увидеть Зосино личико и белокурую прядку, падающую на лоб. Но Зоси не было среди тех тысяч красных беретов, которые проходили мимо Ежевикина во время дежурства на стыке двух длинных шумных улиц.

Хмуро и мрачно регулировал уличное движение Ежевикин. Еще ревностнее следил он за тем, чтобы кто-нибудь не проскакивал штопором перед открытым светофором. Еще суровее снимал с подножек серокепочных людей с раздутыми портфелями и вручал им штрафные квитанции. Но в жизни прорезалась какая-то трещина, и стоило мелькнуть красному берету в толпе, трещина саднила, как порез, на который капнули одеколоном.

И когда ранним осенним вечером Ежевикин возвратился домой, чтобы тоскливо помечтать о Зосе, на столе у него лежала городская открытка с незабываемыми строками:

"Васечка! Приходи сегодня в девять. Целую. Зося".

Ежевикин умиленно погладил открытку, сразу взял себя в руки и сурово прошептал:

– Не пойду.

Повторил еще раз эту торжественную клятву и сразу стал одеваться.

Через полчаса Зося уже отворяла дверь на четыре торопливых звонка.

– Звали, Зосечка?
– радостно шепотом спросил Ежевикин.

– Звала, Васечка, - сконфуженно пробормотала Зося.
– Пойдем.

– А папаша там?
– тревожно спросил Ежевикин.
– Не пойду я к нему, Зося.

– Сам тебя просил... Ну, Васечка, ну, дорогой...

Из комнаты пахнуло йодоформом, скипидаром и еще чем-то больничным. На приземистой пестрой кушетке с голубыми цветочками лежал папаша с забинтованной головой. Из-под белой марли уныло вылезал черным клином кусок бороды, узенький левый глаз и кусок носа.

– Где это вас, папаша?
– осторожно спросил Ежевикин.

– Где надо, там и отработали, - вздохнул папаша и добавил: - Иди, Зося, чайку схлопочи. Видишь, гость пришел.

Когда Зося вышла, наступила длительная и неловкая пауза.

– Вы уж того... не сердитесь, папаша, - пробормотал Ежевикин, - насчет прошлого раза... Может, действительно кого впопыхах штрафанешь...

– То есть как это впопыхах?
– поднял папаша забинтованную голову. Как же их не штрафовать, ежели он, как драная кошка, на всем ходу в вагон сигает?..

– Которые торопятся уж очень, - осторожно вставил Ежевикин.

– А куда торопятся?
– сердито заметил папаша.
– Ногу-голову повредить торопятся? Так я вас понял, молодой человек?

– Вы, папаша, не сердитесь. Я насчет того, ежели который, может, иногородний, порядка еще не знает...

– А ты его на три рубля, сукиного кота, - убежденно заметил папаша, пусть через трешницу знает. Колесу все равно, на кого наехать - на иногороднего либо на местного...

– Который, может, и задумавшись через улицу ползет...

– А ты на рельсах не думай. И вообще нечего их сторону держать, молодой человек, - сухо сказал папаша.
– Ежели их распустить, так по улице пройти нельзя будет.

– Невозможно, - согласился Ежевикин.

– Я про то и говорю, - сказал папаша и застонал: - Ой, ломит проклятую!.. Давно служите?

– Четвертый год, папаша.

– Так... Штрафов-то, поди, много взяли?

– Много, папаша, - испуганно согласился Ежевикин.

– Мало!
– неожиданно стукнул папаша кулаком по кушетке.
– Я б с их, чертей кривоногих, не так бы еще брал! Ну, идите, идите, молодой человек, там вас Зося ждет. Ой, голову ломит!..

Ежевикин тихо вышел в коридор.

– Ну?
– с сияющим лицом спросила его Зося.

– Ничего не понимаю, - тихо сказал Ежевикин.
– В голову ему, что ли, ударило, папаше-то?

– Ударило, ударило, Васечка!
– радостно зашептала Зося.
– Повезло нам с тобой, Васечка! По улице перебегал папаша... Милиционер свистит, а папаша вперед лезет... И тут прямо счастливый случай - грузовик. Краем папашу по голове хватил... Как пришел домой, перевязался, лег и сейчас же орать начал... "Зови, говорит, твоего..." - "Кого, папаша?" - "А который был тогда... Милиционера твоего, Васечку... За что, говорит, человека обхамил? За то, что руки-головы наши сберегает? Такой, говорит, как твой, уж не дал бы грузовику удрать. А я, говорит, даже номер грузовика запомнил: шестьсот двадцать три".