Чтение онлайн

— Нема мисця! Як же! С суконным рылом в калашный ряд! Для этого ёлопе, сына богатея Кузьменки е мисце, и для сына заводчика Золотарева е мисце, и для спекулянта Терещенки е мисце, а для крестьянского сына Ивана Журбы нема мисця! Хай бы им грець!

Потом немного успокоившись, обнял внука за острые худые плечи.

— Ну, ничого, хлопчик, ничого! Потерпи трошки! Будет — и чую, скоро — на нашей вулици свято. Я-то, старый, може, и не доживу, а ты обязательно доживешь. Выучишься и станешь учителем!

Это была и дедова мечта. Вот и праздник пришел, и дед дожил. Теперь, конечно, примут Журбу в семинарию. Иначе и быть не может, иначе на кой нужна революция, коли все останется по-старому…

Мальчишки вскарабкались на насыпь. Вот и «чугунка», точнее, Уссурийская железная дорога, которую закладывал царь, а построил народ. Ванюшка помнил ее, сколько себя, и часто ходил сюда просто так, без особой надобности. Она была частью его жизни…

Блестящие полоски рельсов уходили, сливаясь, в неведомую даль, в иные миры. Журба только знал, что вон там, на юге, Владивосток, а там, на севере, Хабаровск — города, в которых он никогда не был. Посланцы этих миров проносились мимо него в обоих направлениях, лишь на несколько минут являя себя захолустной промежуточной станции.

Босоногий мальчуган в замызганном картузе, заплатанной рубахе и портах с лямкой через плечо, набычившись, смотрел на пассажиров, прогуливающихся по перрону в ожидании удара станционного колокола. Дамы в огромных шляпах, в платьях, дорожных, тем не менее нарядных, господа в мундирах или чесучовых костюмах и в котелках. Мальчики в матросках и бескозырках с надписью «герой» и девочки, состоящие сплошь из бантов и лент, — вся эта праздная и праздничная публика, ведя беспечный и необязательный разговор, дефилировала туда-сюда вдоль поезда. Это, конечно, были «люди из 1 класса». Пассажиры из 2-го и 3-го и одеты были поскромнее, и выглядели озабоченнее: на станции они устремлялись за кипятком и дешевой снедью. Но Ванюшка и им завидовал: они куда-то едут, что-то их ждет, какие-то перемены… А может быть, счастье? Впрочем, такого слова в его лексиконе не было…

Две встречи особенно запомнились ему. Как-то раз на станции мимо него, как всегда глазеющего на поезд, прошли двое пассажиров — мальчик в форме гимназиста и девочка, вся в белом. Они были чуть постарше Ванюшки, а может, даже ровесниками; он, и по природе своей, и худо кормленный, был малорослым. Девочка с любопытством посмотрела на станционного босяка, и тот, в смущении опустив голову, начал большим пальцем ноги чертить по земле круги. Этот черный корявый палец, далеко отстоящий от своих собратьев, очень рассмешил девочку; не отрывая от него смеющегося взгляда, она что-то шепнула своему спутнику. Гимназист скривился брезгливо и начал цедить через губу какие-то странные слова:

— Рудимент… атавизм… питекантроп…

Ванюшка, естественно, не понял ни одного, но, уловив обидную интонацию, нахмурился. Он подумал, что скоро пойдет учиться и узнает и эти слова, и многие другие и сможет достойно отвечать на подобные высказывания. Но вслух неожиданно сказал:

— Ездиют тут всякие, только мусор после себя оставляют!

А в другой раз он увидел молодую женщину, барышню. Она не вышла, как многие, на перрон, осталась в вагоне. Сидела у окна и читала книгу. Настольная лампа с голубым абажуром окрашивала ее миловидное лицо в причудливый неземной цвет. На ней была простая белая блузка с глухим воротом, с медальоном на тонкой золотой цепочке, ее золотистые волосы были заплетены в косы и уложены в виде короны. Вдруг она подняла голову, посмотрела в окно и задумчиво улыбнулась. Ванюшка, конечно, понимал, что она не видит его со света, что улыбается прочитанному или каким-то своим мыслям, но, обманывая себя, решил, что улыбка предназначалась ему. И так ему сделалось хорошо, так сладостно, что в горле будто ком какой-то застрял и в глазах защипало. А в следующее мгновение бамкнул станционный колокол, и поезд, медленно набирая ход, повез незнакомку с загадочной улыбкой в неизвестные дали, в иные миры. Ванюшка часто вспоминал эту барышню, придумал ей — исходя из своего знания жизни — биографию, сделал ее учительницей. И верил, что когда-нибудь они встретятся, а может, даже будут работать в одной школе…

— Опять митингуют! — услышал он голос Ваньки Шкета и очнулся от раздумий.

Они пришли. Возле железнодорожного депо качалась толпа, над ней висел пар от дыхания и табачный дым. Ораторы взбирались на паровоз, сменяя друг друга, и выкрикивали свои речи. Мало что понимали не только мальчишки, но и взрослые. Одни призывали создавать какие-то советы, которым будет отдана вся власть, другие говорили, что надо воевать с германцами до победы, третьи советовали ничего не делать, а ждать указаний из Петрограда или Владивостока. Один рассмешил толпу, заявив, что поскольку в Спасском уезде большинство жителей украинцы, то надо порвать с Россией и воссоединиться с Украиной…

Уходили друзья с митинга оглушенные, бестолковые, с застрявшими в мозгах непонятными словами, дотоле не слышанными. Даже знакомые слова, например, «платформа» или «классы», звучали в странном контексте и оттого становились загадочными.

— Говорят не по-русски! — возмущался Ванька и недовольно кривил свою веснушчатую физиономию.

— Ничо, разберемся! — буркнул Ванюшка. — Пойдем зайдем к моему бате.

Бывая в слободке, он всегда ходил к отцу, жившему при станции. Иван родился в Харбине, куда в свое время Евдоким подался на заработки и где женился. Вернувшись в Спасское, работал на железной дороге и там на путях потерял ногу. Жена бросила его с годовалым сыном и уехала обратно в Харбин. Журбе пришлось уйти с работы обходчика и обучиться сапожному ремеслу. Мастером он оказался отменным, но все, что зарабатывал, сутками горбатясь в своей дощатой каморке, он, увы, пропивал, впадая в многодневные тяжкие запои; непонятно было, о чем он больше сожалел — об ушедшей жене или потерянной ноге. Дед Сергей и бабка Евдоха сочли за благо забрать Ванюшку к себе в Спасское.

Отца дома не оказалось.

— Наверное, тоже митингует где-то? — предположил Шкет.

— Ага, митингует… В трактире… — мрачно отозвался Журба. — Ладно, пидэмо до хаты.

Возвращались в село уже по другой улице, Базарной, но опять-таки мимо учительской семинарии. Ванюшка посмотрел на ее окна, наливающиеся червонным золотом заката, и подумал: «Поступлю! Теперь-то уж поступлю!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Первого октября семнадцатого года Иван Журба, которому было без одного месяца четырнадцать лет, стал семинаристом. Его и еще нескольких ребят из бедных семей приняли благодаря нажиму на директора со стороны фронтовиков. Спасские мужики, возвращавшиеся с войны, становились в те дни грозной общественной силой, с которой не могли не считаться местные власти.

После Февральской революции в С пасеке, как и в других городах России, возникло множество партий, союзов, клубов… Поветрие коснулось и семинарии: там был создан «Союз учащейся молодежи». Сначала он ставил перед собой простые цели: защита прав учащихся в извечных конфликтах с «халдеями», то есть преподавателями, требования отмены телесных наказаний, оставлений без обеда и т. п. Но когда к руководству «Союза» пришли ребята, нанюхавшиеся, как кокаина, подпольной литературы и возомнившие себя революционерами, требования ученической организации стали приобретать политический оттенок. Так, они потребовали отмены обязательной молитвы «о даровании победы славному русскому воинству». Не все их поддержали, семинаристы разделились на «оборонцев» и «пораженцев».

Иван оставался в стороне от политических страстей: обрадованный тем, что мечта его начала осуществляться, он полностью отдался учебе, и снова, как в церковно-приходской школе, его балльник пестрел пятерками. Дома тоже хватало работы: бабка с дедом часто прихварывали, поэтому хозяйство в основном лежало на его плечах.

Дед Сергей был неграмотным, но культурным мужиком: он знал множество сказок, песен, дум, а «Кобзаря» Тараса Шевченка шпарил наизусть целыми страницами. Особенно любил «Заповит», и, когда читал стихотворение — громко и «с выражением», — его маленькие голубые глазки заволакивало слезой.

Еще он очень любил, когда ему читали вслух — все равно что, и часто просил об этом Ивана. Вот и сейчас, заметив, что внук закончил письменную работу, отложил в сторону тетрадь и раскрыл том Гоголя, дед начинает прохаживаться около и как бы невзначай заглядывать через плечо.

— Читаешь? Це гарно. Читай, читай, набирайся ума… — Потом не выдерживает наставительного тона и просит почти по-детски. — А може, почитаешь нам с бабкой, Ваня? Будь ласка!