Чтение онлайн

— Эй, хлопец! — весело крикнул он. — Давай меняться: ты мне «лимон», а я тебе яблоко. — Он и в самом деле достал из кармана шаровар большое желтое яблоко. — Давай?

— Нет, — буркнул Иван. — Самому граната нужна.

— Да зачем тебе она? Рыбу глушить? Али ты воевать собрался?

— А если воевать?

— Тогда другое дело. Тогда держи яблоко просто так.

— Только не берут меня в Красную гвардию, — жалобно сказал Журба и машинально куснул яблоко.

Солдат ловко цвиркнул в сторону слюной.

— И правильно делают. Тебя возьми, а потом батяня с маманей одесский шум учинят, до самого главкома Саковича дойдут!

— Я живу у деда с бабкой… Да вы же знаете мою бабку. Вы еще вареники наши ели…

— Ну, это ты, брат, врешь! Когда это я у вас вареники ел?

— Три года назад. Тут, на станции. Вы еще сначала нам не заплатили…

— Обратно врешь! Когда это такое было, чтобы я не заплатил за харч?! Да это, наверное, и не я вовсе был.

— Да нет, вы, я же запомнил. Вы тогда ехали на фронт… Сначала не заплатили, потом вернулись от поезда и заплатили даже больше, чем надо.

— Точно, это я! Теперь вспомнил. Хороши были вареники! А с бабкой был малец — это, значит, ты? Ну как, теперь с арифметикой в ладах?

— Я и тогда был в ладах…

— Но со счета-то сбился?

— Просто вы слишком быстро ели.

Солдат громко захохотал, зажмурив свои ярко-зеленые глаза.

— Ну, молодец! Ну, отбрил! Держи пять: я Борисов. А тебя как?

— Иван.

— А скажи, Иван, почему ты решил идти в Красную гвардию?

— Я на митинге слышал: один говорил, что каждая приморская семья должна выставить на борьбу с интервентами хотя бы одного солдата. А у нас всего два мужика — отец-калека да я…

Он подумал, что у него почти по Некрасову получилось, и смущенно замолчал.

— Ну ладно, — поразмыслив, сказал Борисов. — Все равно ведь из дому убежишь, по глазам вижу… Тебе кто отказал-то?

— Не знаю. Какой-то пенснястый зануда и девка в гимнастерке.

— Это Ярослав и Марина, хорошие ребята. Ну, пойдем, попробуем их уговорить…

— Вы, товарищ Борисов, скажите им, что я хорошо стреляю, — заволновался Иван. — Я с дедом на уток хожу и на белок… И двухпудовую гирю я запросто…

— Я, я, я, — насмешливо перебил его солдат. — Будешь якать — не стану за тебя просить.

— А чего они к моему росту придираются!

— Ладно, постой пока здесь. — Борисов поднялся в вагон мобилизационного отдела. Через несколько минут он высунулся и крикнул. — Эй, как тебя, Иван! Давай сюда!

Журба влетел в вагон одним прыжком. Ярослав встретил его улыбкой.

— Ты зря сбежал: твой довод — стойка на руках — почти убедил нас. Мы с Мариной действительно так не можем, поэтому решили тебя взять. Парень ты грамотный и спортивный, такие нам нужны. К тому же вот товарищ Борисов, командир отряда, за тебя поручился.

— Как фамилия? — спросила Марина, приготовившись писать. Она в отличие от Ярослава держалась подчеркнуто холодно и даже не поднимала на Ивана глаз.

— Моя фамилия?

— Свою я знаю. Конечно, твоя.

— Щедрин! — выпалил Журба.

Он подумал, что дед Сергей и в самом деле может отыскать его и устроить, как говорит Борисов, «одесский шум», поэтому решил на всякий случай замести следы. А почему назвался Щедриным? Может, потому, что совсем недавно в семинарии они изучали творчество русского сатирика Салтыкова-Щедрина, и Иван помнил, что одна из двух половинок двойной фамилии писателя — кажется, вторая — псевдоним. Теперь у Журбы тоже будет псевдоним.

Марина закончила писать и протянула бумажку Ивану, а Борисов сказал:

— Ну, якалка, раз ты во всем первый, то и пойдешь в первое отделение первого взвода первой роты. Вот только батальон — четвертый. Командир Скоробогатов. И смотри: взялся за гуж — не кажи, что не дюж!

— Не скажу!

— Ну, ступай в цейхгауз, там тебя экипируют. Бывай! Еще встренемся.

Вместе с Иваном из вагона вышла Марина. Она закурила папиросу, чем повергла мальчишку в изумление: впервые он видел, чтобы барышня курила! Она сказала ему скорее печально, чем сердито:

— Так вот, чтоб ты знал. Этот парень в пенсне, его зовут Ярослав Гашек, он чех, до революции был гимнастом и умел не только стойку на руках делать, сам понимаешь: в цирке работал, а в шестнадцатом году жандармы на допросе ему руку сломали…

Иван покраснел.

— Я ж не знал…

— Ладно. В другой раз не спеши с выводами.

Журба дал себе слово впредь так и поступать, то есть не дерзить и не торопиться с выводами. И это пригодилось ему уже через несколько минут, когда каптенармус, прочитав протянутый ему ордер, спросил мальчишку:

— А почему отец сам не пришел?

Снова у Ивана заполыхало лицо.

— Это не отцу, а мне!

— Тебе?! О Господи, что деется на белом свете, уже и детей на войну стали брать!

Журба стиснул зубы, но промолчал. Старичок каптенармус, все так же ворча и вздыхая, начал копаться в тюках обмундирования, вынимая то шаровары, то гимнастерку и распяливая из на руках. Наконец сложил комплект формы на табурет возле Ивана, оглушительно высморкался и сказал.

— Вот. Более-менее. А насчет сапог извиняюсь: мальчукового размера не держим-с! Самый маленький — сорок первый. Будешь брать?

— Буду.

— Вот, держи. Ну, кажись, все…

— Как все?! А винтовка?

— Винтовка? Про винтовку в ордере ничего не сказано…

— Как это не сказано! Я сам читал: «Полностью экипировать. Выдать винт. Мосина — 1 шт., и полный боекомплект».

— Ты смотри: он еще и грамоте разумеет! — удивился старик и, отказавшись от дальнейших попыток понять «что деется на белом свете», приволок винтовку, выдал штык и отсчитал 60 патронов.

Иван вцепился в оружие, как голодная собака в мосол. Вот она, давно вожделенная винтовочка, трехлинеечка, системы Мосин-Наган, образца 1891 года, номер 0637812! Он примкнул к ней штык, приставил ее к ноге. Покосился на четырехгранное лезвие. Да, немножко не достает макушкой до кончика. Отомкнул штык и снова примерился: ну вот, так Он гораздо выше винтовки. Так что все в порядке!

— Товарищ! А можно я прямо тут у вас переоденусь?

Каптенармус, почему-то расстроенный, молча махнул рукой, дескать, делай, что хочешь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Из ворот цейхгауза Иван Журба вышел в полной военной амуниции, с винтовкой, с полными подсумками и гранатой — той самой «лимонкой» — на ремне, враз потяжелевший и основательный. Первый мальчишеский восторг у него уже прошел, уступив место уверенности, достоинству и уважению к себе. А за углом склада его ждал триумф. Начался он с вопля: