За Змеиной горой оборвалась земляИ в обрыве, внизу, блещет тело речное,И скользит изумлённо-восторженный взгляд,Наблюдая, как тает светило свечою.И не хочется помнить, что было вчера,И не хочется думать, что завтра случится.Лишь желанье — пусть следующие вечера,Будут так же подобны таинственной птице,Что, как Феникс сгорает в закатных огнях,Наполняя июль безупречной красою…Мир!Запомни безумными дерзким меня,Возносящимсянад Змеиной горою!
Закрытый храм
Стоит забытый сиротливо храм,И заколочены безжизненные окна.А рядом клёны тихо, беззаботноСклоняют кроны к старым куполам.На колокольне пусто и темно,Все звоны сняты, только лёгкий ветер,Что как ребёнок беззаботно светел,Порой стучит в забитое окно.А в ста шагах огромнейший собор,Величественно к небесам взмывая,Своею тенью площадь накрывает,Искрясь в лучах.Взирающий в упорАрхистратиг, не в силах заступитьсяЗа малый храм — уже предрешенаЕго судьба. И лёгкой светлой птицейНад ним кружит последняя весна.В краю соснового блаженстваЯ надышаться не могуИ упиваюсь совершенствомХолмов на дальнем берегу.Жара шкварчит прогорклым масломНа сером противне небес.Закатные огни угаслиИ в озеро сползает лес.И вечер, словно оглашенный,Из храма ускользает прочь…А я — лелею предвкушеньеПрохлады, что приносит ночь.
Слишком поздно
Покой на небесах ищу,Но нет покоя в небе звёздном.И грянул гром, и я крещусь,Но слишком поздно,Слишком поздно.На сердце, ощущая лёд,Свои зализывая раны,Я радовался: «Всё пройдет…»Но слишком рано,Слишком рано.И у потушенной свечиМне стало страшно и тревожно.Искал спасения в ночи…Но слишком поздно,Слишком поздно.Начав свой новый день за здравие,Я к вечеру свой миф разрушу,Пустые приступы тщеславияСмываются контрастным душем.И дней шальные многоточияМне дарят новые ответы.Растратив все запасы прочности,Душа моя взывает к Свету.Опять, блуждая от отчаянья,Шепчу свои обиды ветру…А мне до Храма расстояние —Всего-то пара сотен метров.
Безмолвие
Опять я полон боли и отчаянья,Всё чаще в душу заползает страх:Печатью чёрной на моих устах —Молчание.Почти на грани самовозгорания,Над пропастью безумия стою…Тебе бессонницею жертву воздаю,Молчание.Вонзает полночь в небо стрелы-молнии,И ливнем барабанит в окна грусть…О Господи, я, как греха, боюсьБезмолвия!
Родной язык
Я люблю украинскую речь,Но её не считаю родною,Этот факт не даёт мне покоя —Он завис,как Дамоклов меч.Я был вскормлен другим языком:Я тепло южнорусских наречийС материнским впитал молоком.Русской речью был очеловечен!Мой славянский род — равновелик,Не объять его мерою узкой…Я люблю украинский язык!Но родным я считаю —русский!!!
Журавли
В поднебесье журавли, взмывая,Острым клином режут облака,Гонит их осенняя тоска,И они надолго улетают.Журавлиный клин всё выше, выше,Пряный луг гнездовья сух и сед.И опять земля им машет вследОбнажёнными руками вишен.Будут вновь дожди своею пряжейУмывать лицо седой земли…Журавли с собою унеслиГод один из молодости нашей.
Предчувствие
Однажды я проснулся на рассветеОт острого предчувствия беды.Бесился за окном безумный ветер,Терзая опустевшие сады.Растерянно метался дождь по крыше,А за моим заплаканным окномСтонала перепуганная вишня,Как будто бы войти просилась в дом.И так мне было страшно и тревожно,Хотелось взвыть в объятьях темноты,Хотелось убежать… Но невозможноБежать от приближения беды.
Марии Судиловской
И снова вижу эти сны я:К Днепру спешащий юркий Сож,Мстиславльские края лесные,И золотая в поле рожь.Бреду сквозь травы-бездорожье,Прислушиваясь к тишине.О, белорусское Присожье,Ты снова юность даришь мне!А за рекой горит Россия,В багряно-розовых огнях…Я просыпаюсь от бессилья:Нет больше тех, кто ждал меня.За окном осеннимХолодно и ломко.Осень носит тениВ порванной котомке.Города удушьеРастворится ночью,Снег, придя, разрушитМир ноябрьский в клочья.В небесах продрогшихЗвёзд кружится стая,Осень дни им крошит,В бытие врастая.
Заочно окончил филологический факультет мгу (1960). Работал библиотекарем, фотографом, журналистом, лесником, артистом, главным редактором журнала «Кругозор». Первая крупная публикация — повесть «Живём только два раза» (1969), напечатанная под псевдонимом С. Зинин в журнале «Волга». Член СП СССР с 1979. В 1981 окончил заочно Академию общественных наук при ЦК КПСС и в том же году уволился с должности главного редактора литературных вещаний Всесоюзного радио, чтобы полностью посвятить себя литературному труду. С 1987 преподаватель, в 1992–2006 также ректор Литературного института. Член правления (с 1994), секретарь (с 1999) Союза писателей России. Вице-президент Академии российской словесности. Заслуженный деятель искусств РФ. Почётный работник высшего образования РФ. Лауреат Международной премии М. А. Шолохова в области литературы и искусства.
37
Начало публикации: «ДиН» № 2, 2011.
21 марта, суббота
[…] Где-то в четверг позвонил Саша Колесников, он в этом году в балетном жюри театрального конкурса «Золотая маска» — не пойду ли я с ним в Большой на «Сильфиду». Другой возможности попасть в Большой при современных ценах у меня нет: конечно, пойду. Тем более, знаю, что места будут самые лучшие. Правда, и Витя сегодня учится.
Кроме «Сильфиды» в программе оказался ещё и одноактный балет «Учитель» по либретто Ионеско. Москва, с её «передовыми» тенденциями провинциалов, становится основным центром абсурдизма, как ей сегодня и положено. Впрочем, спектакль в принципе мне понравился. Не запомнилась музыка, но само действие, сложенное из игры трёх актёров, стоит перед глазами. Сюжет прост: пианистка, учитель и ученица. Сюжет для балета традиционен: балетный урок. Неожиданно: учитель душит ученицу, а за занавесом его уже ожидает следующая. Здесь Ильза Лиепа, Николай Цискаридзе и Нина Капцова. Но разве человечество усваивает хоть какие-либо уроки? В этом и состоит прогресс общественной мысли. Лучше всего в этом небольшом балете работает Лиепа, что-то инфернальное в её походке, в каждом её движении. Но и Цискаридзе, обычно держащий лишь внешнюю форму, здесь лучше, чем обычно. Эта роль даёт очень много возможностей, которые артистом всё же до конца не реализованы. Как, интересно, делает это танцующий в очередь с Цискаридзе Сергей Филин?
«Сильфида», старый, несколько раз виденный балет, хореографию которого подправил и как-то усовершенствовал датский балетмейстер и танцовщик Йохан Коббор Коборг, меня очаровала. Никто по отдельности, но, как всегда прекрасен и даже величественен был кордебалет, чист по рисунку Вячеслав Лопатин, танцевавший Джеймса, но не Нуриев, мила Наталья Осипова. Но у Осиповой было несколько больших жете — и я вспомнил пробежку Улановой через всю сцену в «Ромео».
Когда шёл от метро, то обратил внимание, что, видимо, в связи с кризисом, почти целиком приостановлена работа над реставрацией Большого театра. Он должен был открыться сначала в восьмом году, потом в девятом, потом в десятом, теперь срок отодвинут до тринадцатого. Все думают, что это только здание, но это больше — это культура. Можно себе представить гибель тех в опере и балете, которых никуда за рубеж не позовут, и расползание тех, кто будет зван, молекулярное расползание русского балета по миру.