Чтение онлайн

А теперь представьте себе “в одном флаконе” абсолютную безответственность, колоссальное могущество и фантастическую радость от каждой минуты работы! Этому можно только позавидовать, правда? И завидуют. И безответственный стиль деятельности становится образцом для подражания, в том числе и за пределами “информационной элиты”, что подрывает дееспособность общества.

Снижение ответственности при эрозии адекватности — поистине гремучая смесь!

Но это еще не все. Четвертой опасностью информационного сознания является извращение или, по крайней мере, сужение демократии. Причина не только в ослаблении государства, являющегося несущей конструкцией, опорой современных демократий. Дело в том, что для формирования сознания общества достаточно воздействовать на его элиту — относительно небольшую его часть, участвующую в принятии важных решений или являющуюся примером для подражания.

Длительные усилия по формированию сознания изменяют сознание элиты, и оно становится другим, нежели сознание общества в ситуации, когда способ мышления и мировоззрение элиты отличается от наиболее распространенного в обществе; элита отрывается от него и теряет эффективность. При этом исчезает смысл демократии, так как идеи и представления, рожденные в низах общества, уже не диффундируют наверх по капиллярным системам общества, а просто не воспринимаются элитой. В результате потенциал демократии съеживается до совершенно незначительных размеров самой элиты.

Как быстро происходит этот процесс, можно видеть на примере России, где демократы уже в 1998 году, то есть за семь лет своего господства, оторвались от народа значительно сильнее, чем коммунисты за 70 лет своего.

Ситуацию усугубляет то, что элита информатизированного общества, то есть общества, в котором технологии формирования сознания применяются широко, значительно уже элиты обычного. Это вызвано технологическими причинами: одновременной небывалой мобильностью и концентрацией ресурсов. Классический пример — современный фондовый рынок. Изменение сознания буквально сотни его ключевых игроков способно изменить всю финансовую ситуацию в мире.

4. В силу эффективности, влиятельности и привлекательности своей деятельности элитой информатизированного общества очень быстро становятся люди, участвующие в формировании сознания. Это “информационное сообщество”, обладающее специфическими мировоззрением, системой ценностей и стилем поведения, неминуемо обособляется в рамках каждого отдельно взятого общества.

В результате в рамках каждого общества возникает глубокое противоречие между “информационной элитой”, осуществляющей формирование общественного и индивидуального сознания, творящей “дивный новый мир”, и основной массой населения (в том числе высоко обеспеченного и образованного), в силу специфики своей деятельности, не имеющей доступа к информационным технологиям и являющейся поэтому исключительно объектом их применения.

От всех преимуществ информационной революции им достаются только голливудские блокбастеры вложения в инвестиционные фонды и растущая неуверенность в окружающем мире, сконструированном для них “информационной элитой”.

Мировоззрение и психология этих групп становятся все более различными, и вторые, испытывая вполне понятные обиду и зависть, становятся движущей силой “новой левой инициативы”, самой серьезной со времен Вьетнама.

Протест “неолуддитов” исторически обречен, как и всякий бунт против технологического прогресса. Парадоксально, что сейчас — опять-таки впервые в истории человечества — можно остановить прогресс, надолго разрушив Интернет, однако бунтари, способные дернуть стоп-кран в самолете человеческий цивилизации, гарантированно не смогут создать соответствующие технологии.

При этом, чем более развитым является общество, тем острее в нем проявляется описанное противоречие, так как тем выше в процентном отношении доля “информационной элиты” и тем заметней ее деятельность.

5. Обособление во всех странах групп людей, работающих с информационными технологиями, в “информационное сообщество” неизбежно ведет к постепенной концентрации этого сообщества (в силу материальных — в том числе потому, что интеллект, хотя и выживает, не воспроизводится в бедности и опасности, — и интеллектуальных факторов) в наиболее развитых странах. Это создает объективно обусловленный технологический разрыв, в первую очередь между развитыми и развивающимися странами.

Данный разрыв закрепляется и становится практически непреодолимым в силу целого ряда факторов, важнейшими из которых являются так называемые “метатехнологии” — кардинально новый тип технологий, само применение которых принципиально исключает возможность конкуренции с разработчиком. Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности.

В качестве примеров можно привести проект сетевого компьютера (рассредоточение его памяти в сети дает разработчику всю информацию пользователя) и современные технологии связи, позволяющие анализировать в онлайновом режиме все телефонные сообщения Европы (вялотекущий скандал вокруг системы “Эшелон” вызван именно коммерческим использованием результатов этого анализа), а также технологии формирования сознания, нуждающиеся в постоянном обновлении (так как сознание быстро привыкает к внешнему воздействию, и прекращение обновления механизмов этого воздействия может привести к потере управляемости).

Появление и распространение метатехнологий снижает значение финансов с точки зрения конкурентоспособности: если раньше они были главным источником рыночной силы, то теперь становятся лишь ее следствием. Деньги теряют значение, а конкурентоспособность все больше определяется технологиями, которые часто нельзя купить.

Они будут превращаться во “вторую природу”, задавая условия развития личности и человечества, постепенно заменяя рыночные отношения и права собственности, выполняющие эти функции с момента появления денег. “Вторая природа” — совокупность технологий — станет для информационного общества таким же внешним ограничением и стимулом развития, каким была “первая” природа для первобытно-общинного общества.

Пока же передача технологий встречает значительно больше не только субъективных, но и объективных ограничений, чем передача денег. Главный барьер — образование и благосостояние: необразованный не сможет использовать технологии, даже если ему их продадут, а бедное общество не удержит достаточное количество образованных людей. Это создает объективный технологический разрыв между развитыми и развивающимися странами, который нельзя преодолеть в современных условиях.

6. Данный разрыв закрепляется из-за кардинального изменения ключевых ресурсов развития человеческого общества, происходящего под воздействием информационных технологий: это уже не пространство с жестко закрепленным на нем производством, а в первую очередь мобильные финансы и интеллект. Соответственно, эффективное освоение территории — уже не оздоровление находящегося на ней общества, но, напротив, обособление (которое обычно является результатом кризиса) внутри него и изъятие его финансов и интеллекта. При этом прогресс более развитого общества идет за счет деградации “осваиваемого”, причем масштабы деградации, как всегда при “развитии за счет разрушения”, превосходят выигрыш более развитого общества.

Таким образом, распространение информационных технологий и глобализация качественно изменили сотрудничество между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми при помощи прямых инвестиций (бывшее содержанием как основанной на прямом политическом господстве “английской” модели колониализма, так и основанной на косвенном экономическом контроле “американской” модели неоколониализма) уступает место разрушительному освоению при помощи изъятия финансовых и интеллектуальных ресурсов. Именно осмысление реалий и последствий этого перехода породило понятие “конченых стран”, безвозвратно утративших не только важнейшие — интеллектуальные — ресурсы развития, но и способность их производить.

7. Концентрация в развитых и особенно — в наиболее развитых странах “информационного сообщества”, появление метатехнологий и изменение ресурсов развития делает технологический разрыв исключительно значимым.

При этом единство рынка обеспечивает всеобщность и небывалую остроту конкуренции, от которой больше некуда спрятаться: если десять лет назад, ковыряясь на приусадебных участках, мы боролись исключительно со своей ленью, то в условиях глобализации мы конкурируем с сотнями миллионов крестьян всего мира. И если мы делаем свое дело хуже них или находимся в худших исходных условиях, мы зря тратим время и обрекаем себя на банкротство. В результате конкуренция из механизма воспитания и развития слабых превратилась в механизм их уничтожения.