Чтение онлайн

Так они и шли по улицам поселка — рядом. Она с цветами — флоксами, разноцветкой, ранними гладиолусами, с сумочкой на плече, а он нес свою синюю рабочую куртку, был в одной рубашке — крепкий, невысокий, с немного отечным бледным лицом и темными цепкими глазами. Она ощущала себя странно, будто в театре после премьеры, где сыграла главную роль и всем полюбилась сразу. Ей еще ни разу в театре на сцене не дарили цветов за ее игру — кто же дарит их горничным? А тут она в короткие, шумные минуты, на перроне пригородного поезда, почувствовала себя как будто не просто на сцене — в самом центре внимания — и какого внимания! — когда глаза всех окружающих смотрели только на нее.

Ей понравился этот миг, не прожитый ею в театре ни разу за пять лет работы. Там — нет, а здесь — на маленькой пригородной станции — и такой вот успех! Здесь она прожила этот удивительный сладостный миг, Васильич, конечно, этого не мог знать, ведь он о ней не знал вообще ничего, но именно благодаря ему она прожила сейчас это счастье!

Было то время суток, когда утро уже растаяло, а день еще не разгорелся. Ни во дворах, ни на улице не было видно людей. Галка с Васильичем шли по пустым улицам, достаточно зеленым и чистым, с добротными домами за высокими заборами. Галка играла невесту или уже жену — не понять кого. И ей это нравилось.

Но она не могла молчать, хотелось не просто говорить, а что-то выяснить, напитать свое удивление. Привыкшая к безразличию толпы в своем большом провинциальном городе, она поразилась эмоциям здешнего люда — а всего-то несколько десятков километров от областного центра!

И тут, едва отойдя от прекрасной, шумной массовки на перроне, Галка принялась выспрашивать у Васильича — уже совершенно запросто — о нем самом.

— Почему они вас так... все приветствуют?.. Любят?..

— Да переживали за меня... наверно...

— А что с вами случилось? Кто вы им? Вас все знают?.. Случилось что?

— Ну, как вам объяснить? Ничего особенного не случилось, конечно. Я здесь живу... вырос... были всякие события... Уже совсем недавно... И раньше еще... всякие события, знаете... Личные, общественные... Вот хотели бастовать... металлурги, и железнодорожники тоже — здесь другие не живут... Хотели бастовать... Мы организовались — стачком... все, как и везде, наверно... Вам это интересно? Это политика... А вообще, страшные дела... Так мы организовались — стачком... потом назвались „рабочком"— чтоб не дразнить кое-кого раньше времени. Не потому, что боимся там... но мешать будут... Забастовку отложили, а кое-что успели сделать. Немного, конечно, удалось, да народ и малым доволен. Видите — отношение? Меня тут люди выбрали... или назначили... не знаю, как сказать... если бы власти понимали, как немного нужно... немного сделать — и станешь почти героем... Но они этого не хотят понять...

— Так вы защитник интересов трудящихся?.. — Галка вдруг уверилась, что нечто подобное и ожидала услышать от Васильича еще в вагоне, нечто такое и можно было ожидать от него — и всем людям, да и ей, случайной, тоже.

— Вы не представляете даже, как народ живет!.. Будто на другой планете — и все о ней забыли. Трепыхаетесь, ковыряетесь — и ладно... Только по телевизору и видим что... да и глядеть уже не хочется... Вот немного и шуруем... и начальство, и торговлю там...

— Видно, все-таки не немножко... вон прямо любимец публики!..

— Это люди такие... Я ж говорю: им на копейку добро сделаешь... Как этого начальство не поймет?.. Хоть бы что-то сами, по своей инициативе сделали бы... Им бы цены не. было... А то сидят в своих кабинетах и беспокоятся, что авторитет падает... А как и не падать?

— .. .теперь отблеск вашей славы коснулся и меня...

— Поди переживем, а? Славу?

— Вам виднее...

— Да тут такое дело... — сказал Васильич с запинкой и совсем вроде смутился. — Давняя история... Жена у меня сбежала... стыдно говорить... С санатория приехала, дочку забрала, вещи упаковала и уехала. Полковника себе нашла. Перебралась в Москву.

— Значит, вы... опозорены... обесчещенный... — театрально сказала Галка, смущаясь его откровенностью и даже теряя свою всегдашнюю естественность, так вдруг жалко стало ей Васильича.

Он должен был пройти мимо этой театральности, или иронии, или тайного ее сочувствия, да и что ему было до тонких, безжизненных переливов — слишком другим был наполнен, наверное... А он переспросил:

— Опозоренный?.. — помолчал и пояснил не очень красноречиво, но, как и раньше, чистосердечно: — Я тоже так думал. А люди, оказывается, сочувствовали... Кстати, и жене тоже... Наташе... От такой жизни чего не сбежать? В Москву!

— У нее была с вами такая жизнь? — ошарашенно спросила Галка.

— Здесь у всех такая. Другой и не видели. В магазинах пусто, воды в дом не наносишься, угля не допросишься, на работу — за семь верст киселя хлебать... Я это по-настоящему потом осознал. Сначала злился — мол, чего ей надо было, все так живут! Ну, а она уже так не захотела больше жить. Или не смогла.

— Значит, вы ее оправдываете?

— Не то чтобы. Скорее — понимаю. По дочке соскучился, конечно. Сначала, однако, пить стал, как водится. Потом одумался. Начал дело искать — чтоб отвлечься. Перестроил дом, нет, чтобы раньше это сделать — когда Наташа дома была. Газ провел, даже ванну установил и все прочее... Дурак был, не думал, чтобы раньше... Да я тут не один такой... У моего дружка, тоже Николаем зовут, жена вообще с чехом уехала, в Чехословакию. А двух пацанов здесь оставила. Чуть раньше моей. Он теперь мать-одиночка. Вот мы с ним и пили вместе — от позора. Как-то сидим, закладываем, он и говорит: „А чего это наши бабы в бега кинулись?" А до меня и дошло — от такой вот жизни... которую мы, мужики, им утворили, обеспечили. В пьяную башку иногда трезвые мысли, знаете, приходят. Только поздновато. В общем, стал выкарабкиваться. С Николаем хуже, его мать пилит да пилит. Из-за пацанов. Мне проще как бы — одному-то... А тут подоспели события... зашевелилось вокруг... началась жизнь... теперь и дома почти не бываю... Стоит дом... пустой... пустехонький...

Через маленькие светлые сени они прошли в большую комнату с плитой в углу — это было почти единственное, что Галка успела заметить, запомнить, потому что Васильич сказал:

— Ну, вот так — видите? — повернулся к ней и вдруг притянул к себе.

Он был не очень высоким, его глаза на белом расплывшемся лице оказались так близко и прямо от Галкиного лица, что затмили ей все, и она не стала, да и не могла уже, рассматривать что-то в этой комнате; ощутила теплые губы на своих щеках, потом они добрались до ее губ, и она закрыла глаза.

Тут она почувствовала — Боже, откуда только берутся силы, после всего-то! — но почувствовала так явственно и даже приятно: она танцует. Наверное, просто от бессонной ночи у нее закружилась голова. Но танец как будто продолжался — Галка даже слышала музыку, это, без сомнения, был вальс, один из тех прекрасных, старинных вальсов, которые радуют нас в фильмах про былые времена... Мало того— о фантазия невыспавшейся головы! — Галка даже увидела как будто себя — танцующую этот славный, светлый вальс: белое платье, веер висит на руке, легкость, красота... Горничные, которых играла обычно Галка, никогда не кружились с кавалерами в танце... Такие вальсы танцуют на сцене только звезды-героини... Горничные стоят у самого задника — в белых передничках, в наколках на завитых кудрях... А сейчас — сейчас... Вальс ее мог длиться долго, вот только сквозь кружение она не различала своего партнера — было что-то в нем туманное, никак не давалось на разгляд...

Она все-таки открыла глаза: маленькая, темноватая кухня не располагала к танцам. Почему она показалась Галке сразу такой просторной? В углу блестела обшитая металлом печка, у окна стоял большой стол, громоздился холодильник. Только и места свободного, что в центре, где стояли они с Васильичем — полуобнявшись. Галка посмотрела на него — темные напряженные глаза были совсем близко, а губы — рядом. Ему не пришлось складываться почти пополам, как очень высокому Космачеву, целуя ее. Бледное лицо, упрямые темные глаза приблизились еще, закрывая весь белый свет. Она снова ощутила его губы на щеках, на лбу, на глазах. „Кажется, танцев не будет...“ Голова ее кружилась, кружилась.