Чтение онлайн

Добавлю, однако, некоторое (уже моё собственное) ноу-хау. Тем же методом проб и ошибок подбираешь себе не только «своего критика», но и «своего антикритика». То есть такого, к оценкам которого относишься столь же внимательно, вот только всякий раз меняешь в них плюс на минус (и наоборот).

Я довольно много пишу о кино, но кинокритиком себя не считаю. Я продвинутый зритель, но никак не более того. И с удовольствием читаю блестящую кинокритику — от нашего часкоровского Игоря Манцова, допустим, до Лидии Масловой.

Но в том, что смотреть, а что нет (и, соответственно, какие DVD покупать), я ориентируюсь не на них, а на Михаила Трофименкова и Сергея Мостовщикова (автор имеет ввиду Юрия Гладильщикова - ред) . Причём Трофименков — мой критик (наши впечатления от фильмов совпадают как раз процентов на восемьдесят, если не на все девяносто), а Мостовщиков — мой антикритик.

Трофименков хвалит — я спешу посмотреть. Мостовщиков хвалит — заранее морщусь. Трофименков ругает — заранее соглашаюсь (впрочем, он редко ругает). Мостовщиков ругает — спешу посмотреть.

С Мостовщиковым я промахнулся вообще один-единственный раз, когда он разругал «Ворошиловского стрелка». Купив (ещё на VHS) и посмотрев картину, я — увы, с опозданием — сообразил: Мостовщиков разнёс её по кочкам не потому, что она ему не понравилась (наверняка понравилась!), а потому, что «патриот» Говорухин тогда баллотировался против Ельцина, и либерал Мостовщиков мочил его в сортире по принципу «не дай бог!».

С Трофименковым мы дружим, с Мостовщиковым я не знаком; и сказанное здесь отнюдь не означает, будто я попрекаю его отсутствием вкуса. Просто его вкус структурно противоположен моему. Но когда находишь критика со вкусом, противоположным твоему, это тоже становится ориентиром.

Итак, я призываю читателя, пока ещё не впавшего в окончательную нищету, не впадать и в панику, а вместо этого читать (и покупать) книги с большим разбором.

Ориентируясь на двух критиков: на «своего» и на «антисвоего».

И если это произойдёт, то основания для паники исчезнут и у издателя.

8

Я повторял: «Когда я буду

Богат, богат!

К твоим серьгам по изумруду –

Какой наряд!»

Тобой любуясь ежедневно,

Я ждал, – но ты –

Всю зиму ты встречала гневно

Мои мечты.

И только этот вечер майский

Я так живу,

Как будто сон овеял райский

Нас наяву.

В моей руке – какое чудо! –

Твоя рука,

И на траве два изумруда –

Два светляка.

 1864

Наплывала тень... Догорал камин.

Руки на груди, он стоял один,

Неподвижный взор устремляя вдаль,

Горько говоря про свою печаль:

"Я пробрался в глубь неизвестных стран,

Восемьдесят дней шел мой караван;

Цепи грозных гор, лес, а иногда

Странные вдали чьи-то города,

И не раз из них в тишине ночной

В лагерь долетал непонятный вой.

Мы рубили лес, мы копали рвы,

Вечерами к нам подходили львы,

Но трусливых душ не было меж нас.

Мы стреляли в них, целясь между глаз.

Древний я отрыл храм из-под песка,

Именем моим названа река,

И в стране озер пять больших племен

Слушались меня, чтили мой закон.

Но теперь я слаб, как во власти сна,

И больна душа, тягостно больна;

Я узнал, узнал, что такое страх,

Погребенный здесь в четырех стенах;

Даже блеск ружья, даже плеск волны

Эту цепь порвать ныне не вольны..."

И, тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

Кто любит прачку, кто любит маркизу,

У каждого свой дурман, -

А я люблю консьержкину Лизу,

У нас осенний роман.

Пусть Лиза в квартале слывёт недотрогой. –

Смешна любовь напоказ!

Но всё ж тайком от матери строгой

Она прибегает не раз.

Свою мандолину снимаю со стенки,

Кручу залихватски ус…

Я отдал ей всё: портрет Короленки

И нитку зелёных бус.

Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,

Грызём солёный миндаль.

Нам ветер играет ноябрьскую фугу,

Нас греет русская шаль.

А Лизин кот, прокравшись за нею,

Обходит и нюхает пол.

И вдруг, насмешливо выгнувши шею,

Садится пред нами на стол.

Каминный кактус к нам тянет колючки,

И чайник ворчит, как шмель…

У Лизы чудесные тёплые ручки

И в каждом глазу газель.

Для нас уже нет двадцатого века,

И прошлого нам не жаль:

Мы два Робинзона, мы два человека,

Грызущие тихо миндаль.

Но вот в передней скрипят половицы,

Раскрылась створка дверей…

И Лиза уходит, потупив ресницы,

За матерью строгой своей.

На старом столе перевёрнуты книги,

Платочек лежит на полу.

На шляпе валяются липкие фиги,

И стул опрокинут в углу.

Для ясности, после её ухода,

Я всё-таки должен сказать,

Что Лизе – три с половиною года…

Зачем нам правду скрывать?

Видишь, слон заснул у стула.

Танк забился под кровать,

Мама штепсель повернула.

Ты спокойно можешь спать.

За тебя не спят другие.

Дяди взрослые, большие.

За тебя сейчас не спит