Чтение онлайн

О чем бы ни заходил раз говор, торговки обычно в карман за словом не лезут. На наш вопрос о границе и о пограничном житье-бытье одна молодица ответила:

— Нам, татарам, все одно. Живем по принципу: увидишь своих — кланяйся нашим. Все мы тут одинаково перевернутые.

Это — сегодня. А в прошлом? Человек хороший, когда на себя похожий, — везде приграничный житель отмечал свое отличие от соседа. Бог каждого наделил от природы своим лицом, и «хорошим» для других человек мог быть лишь в том случае, если не терял своего обличил. Так, например, закарпатских лемков, которые жили непосредственно возле венгерской границы и вместо буквы «в» выговаривали «л», называли на Украине «бадваками». Южане, в частности херсонцы, звали выходцев из западных губерний «полыцаками». Тех, кто жил рядом с белорусами, как и самих белорусов, прозывали «бацькунами», «литвинами».

За частое употребление словосочетания «кабы ж» солдат, и вообще русских, на Украине нередко в шутку называли «кабышами». Распространены были и такие прозвища русских, как «лапотник», «москаль», «кацап». Не могли украинцы без подначки. «Цапом » на Украине называют козла, подбородок которого украшала жидкая бороденка. В отличие от украинцев русские носили бороды — «как у цапа». Украинцев же чаще всего именовали «хохлами», связывая это прозвище с длинными чубами, которые оставляли на бритой голове запорожские казаки (кстати, этот обычай они переняли у степняков). Северяне еще называли украинцев «руссинами» или «руснаками», у кубанцев встречалось такое прозвище украинских соседей, как «городовик».

Но, подмечая различия в национальных типах, улавливая несходство национальных характеров, которые, бывало, даже становились предметом злых шуток, народ все же в повседневной жизни больше обращал внимание не на национальность, а на то, насколько уживчив человек, какая от него польза другим людям. Этому можно найти подтверждение и у многих этнографов прошлого века. «Подшучивая над умеющим ко всему приспособиться суетливым торговцем евреем, мужик считал его как бы естественной принадлежностью села», — подмечал один автор. Другой исследователь народного быта, сравнивая русских и украинцев, писал: «Различия же их не только не вредны, но положительно полезны. Они укрепляют связь; они делают малорусса и великорусса необходимыми друг для друга. Изгладить эти различия, порожденные условиями природы и всей прошлой историей, невозможно и не нужно».

Злая доля, зов беспутных ветров, любопытство, алчность, обида часто срывали людей с насиженных мест и гнали по пыльным дорогам бескрайней земли. Кого только не принимало, например, вольное запорожское братство, охранявшее степные славянские кордоны, какие только национальности не собирало под своими сечевыми стягами! В результате смешанных, «пограничных», браков рождались и множились «недоломки», «покручи», «суржики». «Недоляшком» называли ополячившегося украинца; прозвищем «тума» награждали человека, одним из родителей которого был турок или татарин, а другой — украинец.

Иные патриоты ныне, вольготно расположившись за своим «национально-державным» плетнем, считают людей, которые разговаривают на смешанном языке — «суржике» и не пытаются выпячивать свою национальность, чуть ли не ущербными, обиженными матушкой-природой. Полезно в связи с этим вспомнить одно крестьянское заклинание. Посеявши зерно, селяне говорили: «Уроди, Боже, на трудящего, на ледащего, на просящего, на крадящего и на всякую долю!» Изначально, с самых древних времен, в народе непреложным считалось, что каждый имеет право жить и плодить потомство на этой земле: ведь солнце одинаково одаривает своим светом и теплом всех людей, независимо от их цвета кожи, веры и языка...

Наша доля — дорога. Для путешествия вдоль украинской границы мы выбрали дорожные велосипеды «Украина». И не только название определило выбор. Еще весной в Харькове, на велозаводе, директор которого отнесся к идее экспедиции с непривычным для нашего стремительного и прагматичного времени интересом, конструктора настойчиво советовали взять дорожно-спортивные модели — ими обычно пользуются туристы, однако мы настояли на своем и оседлали более простые и надежные машины. Для селян всех возрастов (да и для многих горожан) ныне эти «самокатки» (так одна бабуся назвала наши веломашины) — незаменимый транспорт на все случаи жизни. Ну а мы еще решили доказать, что они в дальних странствиях ничуть не хуже своих собратьев с несколькими передачами. Подъемы брать на дорожных велосипедах тяжелее — в гору часто приходится вести их «в поводу». От этого вроде бы и удлинялся путь, но мы скоро почувствовали и некоторое преимущество такого велосипедно-пешего ритма — время от времени отдыхали мышцы и взгляд, давая возможность обозреть окрестности, перекинуться словом-другим с косарями, что размахивали косами по обочинам дорог. Их и нашим предкам, которые нередко надолго отлучались из дому, приходилось пользоваться и более примитивным транспортом. Уже не говорю о дорожном времени, которое растягивалось в недели, месяцы, а то и годы.

«Сколько бы он ни цобыл, волы нужды проезжих не разумели, тогда-то я вспомнил, что лучше в Сибири ездить на собаках, нежели в Малороссии на волах, которые по великодушию своему что с плугом, что с тележкой равно ступают», — отмечал в дневнике один путешественник прошлого. Ему, вероятно, не терпелось побыстрее добраться до места назначения, поэтому так и раздражала его медлительность животных. Украинский же селянин, привыкший к размеренной жизни и неторопливости, ценил в волах прежде всего их выносливость и неприхотливость в корме.

Украинские чумаки совершали на волах дальние путешествия к теплым морям. Украинцев, кстати, случалось, называли «мазницами» именно за то, что они любили чумаковать и имели дело с дегтем. Просторно и вольно в степи кострам и людям, а дорогам в ней некуда деться. Через границы и межи, мимо таможенных постов и сторожевых вышек, по чистому пограничному полю проходили Солоный путь, Муравский, Изюмский и Черный шляхи, Кальмиусская сакма, Пахнучкова дорога и другие торные пути. Позже многие из них стали называться чумацкими. По этим дорогам пролегал и наш маршрут, и часто опыт прокаленных солнцем, степенных степных странников в пропыленных сорочках-ячумачках» был нашим верным и надежным ведущим. Несколько раз, увлекшись быстрой ездой, один из нас вырывался далеко вперед, и случалось, что на иных перекрестках мы теряли друг друга из виду. Непростительное лихачество. Наш предок был более осторожен и предусмотрителен. Даже молодые чумаки, впервые отправляясь в путь, знали, что именно на перекрестках путников подстерегали блуд, дух-встречник, черти-полевики, злыдни и прочая дорожная нечисть, которая заставляла добрых людей блудить, терять спутников, сворачивать с колеи, вязнуть в болоте. Поэтому на перекрестках дорог даже самые храбрые ездоки притормаживали и шептали, крестясь: «Перекрестный шлях, перекрестная дорога, дай мне, Боже, счастья, здоровья».

Дорога меняет взгляд человека на многие привычные вещи (в том числе и на границу, которая является преградой для путников). Где стал, там и стан. В дороге и ворога назовешь родным отцом. В объезд, так к обеду, а прямо, так дай Бог к ночи. Пеши — без промешки. Пешком верней будешь. Чудные правила, будто и не людьми они установлены. Все по-другому, наоборот, все вывернуто наизнанку, и тем не менее все разумно, проверено на многовековом опыте. Печка нежит, а дорожка учит. Учит видеть свет не только в своем окне, учит смотреть на мир шире, добрее, быть терпимым к «странностям» народов, которых разделяет кордон. И еще много чему учит дорога.

По каким бы землям она ни пролегала, какие бы границы ни пересекала, во все времена дорога и путники, идущие по ней, жили своей особой жизнью, общей для севера и юга, для разноязыких народов. На Украине, скажем, существовало правило: если по дороге у воза что-нибудь сломалось, то, чтобы починить его, разрешалось срубить дерево. Но если хозяин клал срубленный ствол на воз и так въезжал в село, то ему приходилось нести ответственность за самовольную вырубку. Если по пути нужно было срочно накормить лошадей, не возбранялось даже взять охапку чужого сена. Те древние правила и ныне органично вплетены в дорожный этикет. Часто, чтобы утолить жажду, мы, не слезая с велосипеда, срывали вишни с ветвей, что, перегнувшись через заборы, свисали прямо на дорогу. Хозяева подворий, которые, случалось, в это время выходили из дому, не корили и не ругали нас, даже нередко предлагали помощь. Но если мы слезали с велосипедов и набивали вишнями кульки, то к нам уже относились совсем по-иному. Из путников, которые терпят лишения и которым изредка не зазорно воспользоваться плодами чужого труда, мы превращались в посторонних, а посторонним негоже зариться на чужое.

Первая наша забота в пути — о ночлеге и хлебе насущном. Если с крышей над головой все было просто — на каком пограничном бережку приютились с палаткой, там и стан, там и дом родной, — то о пропитании приходилось думать непрестанно. Случалось, узнав о том, что мы уже накрутили не одну тысячу километров, сердобольные селянки вздыхали: «За что вам такая мука, нехай Господь вас сохраняет и милует...» — и одаривали то брусочками сала, то мешочком крупы. Однако бывало и так, что нам самим приходилось просить хлеба насущного, и мало было таких, кто отказывал в пучке зелени или десятке картофелин. А нередко и за стол усаживали, потчуя борщом или наскоро приготовленными галушками.