Чтение онлайн

Окончание следует

Леонид Белевский / Фото автора

Сквозь безбрежные болота северо-западной части Папуа — Новой Гвинеи, извиваясь, пробирается река Сеттик — бурная и норовистая. В половодье ее мутные коричневатые воды затопляют берега на полтора-два километра с обеих сторон. Но именно в половодье легче всего отыскать в буйном новогвинейском разнотравье узкую щель «барета» — судоходного только в это время года канала. Зеленая завеса над протокой надежно скрывает неторопливо тарахтящее новеньким подвесным мотором долбленое каноэ. Только цапли и бакланы внимательно следят за движением небольшой лодки, да пристраивается иногда в кильватер любопытный крокодил. Но вот последний изгиб барета остается за кормой — тут же разворачивается величественная перспектива озера Вагу. Закат начинает уже расцвечивать его спокойную гладь розовым, когда каноэ добирается до своей конечной цели — главной деревни небольшого народа бахинемо. Эди Бэккер, дочь американских миссионеров, после одиннадцати лет жизни в США возвращается домой.

Один из стереотипов материалистического воспитания — при слове «миссионер» мы сразу же представляем себе субъекта в сутане, благословляющего аутодафе — сожжение безвинных индейцев. Или, в лучшем случае, недалекого ханжу, насильственно одевающего голых детей природы в поношенную европейскую одежду, а они потом вымирают от простуд, вызванных вечно мокрой одеждой в сезон дождей, или от занесенных микробов кори и коклюша. Но между тем известны и другие примеры миссионерской деятельности — примеры искреннего желания проповедников помочь своим подопечным, примеры ревностного и честного служения Господу. Были среди миссионеров и свои мученики — чего стоит только история преподобного Жана де Бребефа. В 1649 году, в Канаде, этот иезуит вместе с несколькими другими священниками попал в плен к воинственным ирокезам. Индейцы не пожелали обращаться в истинную веру и подвергли Бребефа изощренным истязаниям. Но и под пытками миссионер не прекратил душеспасительных проповедей — даже засунутая ему в глотку горящая головня не смогла заставить святого отца замолчать.

Впрочем, чаще всего отношения между пастырем и туземной паствой складывались не в пример более удачно. Да и среди миссионеров фанатики типа де Бребефа всегда были в меньшинстве. Очень многие из тех, кто нес детям природы слово Божье, просто использовали средства церкви для того, чтобы беспрепятственно изучать жизнь отсталых племен и их привычную — чудовищно труднодоступную для европейца — среду обитания. Миссионеры — врачи, учителя, ученые — лечили аборигенов, составляли грамматику их языка, учили их детей, всеми силами старались подготовить туземцев к неизбежному контакту с западной цивилизацией.

Так и родители Эди Бэккер — Уэйн и Салли Дай — христиане, не принадлежавшие к какой-то определенной конфессии, были в первую очередь этнографами и антропологами, а потом уже миссионерами. Они прибыли на Новую Гвинею по направлению Института лингвистики с искренним желанием преподавать папуасам учение Иисуса таким образом, чтобы не лишить туземцев веры в значимость их собственной культуры и образа жизни. И познать ее, культуру, самим. Эди Бэккер — чьи путевые заметки, опубликованные по возвращении из Новой Гвинеи в журнале «Нэшнл джиогрэфик», и послужили отправной точкой при написании данного материала — с ностальгией вспоминает те времена, когда бегала босиком в юбочке из пальмовых листьев и говорила почти исключительно на языке бахинемо. Даже с папой и мамой. Она еще помнит морковный запах лиан, которыми ее подружки-папуаски увязывали собранный в лесу хворост, и аромат мягких красных стружек, летящих из-под топоров мужчин, строящих новое каноэ.

Одиннадцать лет прошло с тех пор, как Эди Бэккер покинула Папуа — Новую Гвинею, но она сразу вспомнила, что женщину, кинувшуюся ее обнимать, зовут Бахемна Вахиуи, что в детстве они вместе играли. И сразу заговорила на языке бахинемо.

Светлые детские воспоминания... На самом деле, к моменту приезда четы Дай в 1964 году в лес Гунпгтейна — один из наиболее хорошо сохранившихся влажных тропических лесов Папуа — Новой Гвинеи и традиционное место проживания бахинемо — дела туземцев шли далеко не лучшим образом. В то время Папуа — Новая Гвинея была еще подмандатной территорией Австралии, и австралийское правительство вело бескомпромиссную борьбу с межплеменными войнами, колдовством, каннибализмом и другими пережитками прошлого в жизни папуасов. Местные власти переселяли — зачастую с применением силы — племена поближе к рекам, основным путям сообщения в этой бездорожной стране, чтобы проще было уследить за жизнью аборигенов. Переселили к реке Сепик и бахинемо, хотя те и сами начали уже потихоньку отказываться от порочной практики братоубийственной вражды, заключив неофициальное соглашение о прекращении всех и всяческих войн в районе Гунпггейна. Может быть, власти искренне желали папуасам добра — вот только весь прирост населения, ожидавшийся поборниками мира, был сведен на нет малярией — редкой гостьей в племени в те дни, когда папуасы жили в верхнем лесу, вдали от топей и болот Сепика. Так, в середине 50-х годов, за восемь лет, предшествовавших приезду миссионеров, ни один из рожденных в деревне детей не пережил младенчества, умерли и многие взрослые бахинемо... Уэйн и Салли Дай помогли папуасам справиться и с малярией, и со многими другими инфекционными заболеваниями. Правда, не со всеми... И по сей день дети бахинемо продолжают умирать от коклюша. Хотя правительственная программа вакцинации и способствовала существенному снижению детской смертности среди папуасов, поставки лекарств остаются крайне нерегулярными. И безутешные матери продолжают хоронить своих младенцев в старых картонных коробках. Тем не менее определенный прогресс налицо — на территории бахинемо, вдвое превышающей по площади Москву без пригородов, обитает сегодня около 400 папуасов. Восемь первоначальных поселений — образовавшихся в 30-х годах нашего века, когда бахинемо для удобства меновой торговли с белыми людьми перешли к оседлому образу жизни, — срослись теперь в четыре большие деревни. Самая крупная среди них — Вагу, дом для 135 бахинемо. Впрочем, многие семьи до сих пор неделями пропадают в лесах, вооруженные луками с тетивой из волокон бамбука, охотясь на диких свиней и казуаров. Да еще непоседливая молодежь кочует от деревни к деревне — у бахинемо это называется «долгой ходьбой» — женясь, выходя замуж и заключая нехитрые экономические союзы.

А тогда, в 1964 году, племя вымирало, Уэйн и Салли Дай боролись с эпидемией один на один. И победили ее. Мало того — миссионеры внесли свой вклад и в культуру туземцев. Как только супруги Дай выучили язык бахинемо, они сразу же приступили к составлению словаря этого языка и переводу на него Нового завета. Письменности у папуасов, естественно, не было, да что там — не было у языка и своего названия. Да и вообще, жители леса Гунштейна никогда не утруждались поисками особого слова для обозначения себя как единого народа. Американские миссионеры помогли местным жителям подобрать их языку подобающее имя — папуасы назвали его «бахинемо», что дословно означает «наш разговор». Спросите теперь у любого обитателя леса Гунштейна, говорит ли он на бахинемо, и он ответит «да». Спросите у него, бахинемо ли он сам — и он вполне может ответить «нет» или «не знаю». Впрочем, папуасы снисходительно относятся ко всепоглощающей европейской потребности в организации и не сильно возражают против того, чтобы всех их называли одним и тем же именем.

Уэйн и Салли Дай способствовали также переносу крупнейшей деревни бахинемо на берега озера Вагу. Дело в том, что папуасы давно думали о переселении на более здоровое место — но вот тамошние духи... Лес в районе предполагаемой стоянки был сплошь усеян осколками каких-то непонятных гончарных изделий и ровными кучками гладко отшлифованных камней — несомненно, работа вредных призраков. И только после того, как бахинемо объявили себя «кровными родичами Иисуса», они смогли переехать повыше в горы — людям, находящимся под защитой Господа, нечего опасаться старых духов, какими бы страшными они ни были.

Папуасы по достоинству оценили и эту, и многие другие заслуги миссионеров. Уэйн Дай был принят полноправным членом в один из крупнейших кланов бахинемо. А теперь в лес Гунштейна вернулась его дочь — а значит, дочь всего клана, «лейким», что значит «связанные вместе лианы». «Лейким» — это бесчисленные объятия в тот момент, когда нога Эди вновь касается галечного пляжа деревни Вагу, это смех и слезы, печаль и радость. В языке бахинемо нет слова «здравствуй», лишь самое продолжительное отсутствие требует специального приветствия. «Ты здесь», — говорят Эди папуасы. «Я здесь», — отвечает она.

Детская смертность все еще высока в этих местах, хотя правительственная программа вакцинации и снизила ее. С недавних пор детей здесь хоронят в картонных коробках.

В своих заметках Эди Бэккер так описывает встречу с местами, где прошло ее детство: «Пока я бродила в окрестностях Вагу, казалось, что изменилось тут очень немногое. Все те же протоптанные в грязи дорожки, окаймленные гибискусом и манговыми деревьями, те же стены домов из пальмовых листьев, тот же старый керосиновый рефрижератор для воды. Но перемены произошли, и перемены серьезные. Большинство папуасов носит одежду западного покроя (ограничивающуюся, впрочем, шортами у мужчин и ситцевыми платьями на голое тело у женщин), многие из них приняли европейские имена. Мои ровесники выглядели слишком старыми для своих тридцати — лица мужчин избороздили морщины, во взглядах сквозила усталость. Некоторые мои подруги успели уже стать бабушками».

Годы не прошли даром и для новогвинейских джунглей. Впрочем, назвать лес Гунштейна джунглями можно лишь с известной долей условности. Более правильным и более научным будет термин «влажный тропический лес». Именно для такого вида леса характерны широколиственные вечнозеленые деревья, образующие плотный высокий полог, изобилие лиан и эпифитов и великое разнообразие всевозможных растительных и животных форм. Исследовательская экспедиция, отправленная в район Гунштейна при активном участии Института экологии Папуа — Новой Гвинеи, Епископального музея Гонолулу и при содействии Национального географического общества США, собрала за месяц работы около 45 тысяч образцов местной флоры. По крайней мере 10 процентов из них не были известны науке. А что говорить о таких экзотических представителях новогвинейской фауны, как лопатоносые зимородки, орлы гарпии и плотоядные попугаи. И могучие страусоподобные казуары, способные одним ударом вооруженной острой шпорой ноги вспороть живот неосторожному человеку. Их красивые перья и вкусное темное мясо весьма ценятся папуасами — лес Гунштейна изобилует этими крупными нелетающими птицами, и это — лишнее доказательство первозданного состояния массива.

А что касается слова «джунгли», то оно изначально обозначало исключительно густые, перевитые лианами заросли низменной Индии. Будет вернее — и символичнее — назвать джунглями те низкорослые, непролазные чащобы, что возникают на месте вырубленного тропического леса. Вырубки — сегодня это слово все чаще и чаще звучит в Гунштейне. От лесоповала может пострадать уникальная экосистема горы Гунштейна (гора, лес, река Гунштейн: у немецких колонизаторов острова — а именно немцы влезли сюда до англичан и австралийцев — названия были однообразными), эта угроза и привела на озеро Вагу и Эди Бэккер, и экспедицию Института экологии. Дело в том, что в новогвинейских дождевых лесах встречаются ценнейшие породы деревьев — сосны каури, например, — потому вполне понятно желание лесозаготовительных компаний поскорее наложить руки на весь регион. Но, раз вырубив тропический лес, восстановить его будет уже невозможно. Хотя агенты дровосеков и обещают высаживать новое дерево на месте каждого вырубленного, ученые относятся к их обещаниям весьма и весьма скептически. Вот что пишет немецкий агроном Раймонд Кубе — один из крупнейших специалистов по Новой Гвинее: «Если все было сделано по правилам, если лесорубы не тронули самые крупные стволы, проложили как можно меньше дорог и действительно высадили деревья заново, то через 30 лет мы получим что-то вроде искусственного леса — если только почва не подведет. В противном случае на месте порубок смогут расти лишь трава и кустарник. К тому же, как бы осторожно мы ни обращались с лесом, определенные виды животных и растений будут утрачены безвозвратно. Крупные птицы исчезнут первыми. Вообще, никто и никогда не возрождал тропический влажный лес. Никто не знает, сколько времени займет полное восстановление — сотню лет или тысячу».