Чтение онлайн

Вот что мы сказали. Есть ли в наших словах что-нибудь похожее на то, в чем упрекает нас «Москвитянин»? Он нашел в наших словах то же самое, что и в выходке г. Булгарина: г. Булгарин прямо объявил, что единственно он дал ход Лермонтову; следственно, по обвинению «Москвитянина», и мы похвалились тем же, то есть что дали ход Гоголю… Правда, «Москвитянин», или его безыменный критик, замечает, что мы похвалились только тем, что указали публике на Гоголя, но в таком случае что же общего между нашим «указанием» и выходкою г. Булгарина? Да сверх того, мы и не думали говорить, что «Отечественные записки» указали публике на Гоголя: мы сказали, что «из существующих теперь журналов «Отечественные записки» первые и одни сказали и постоянно, со дня своего появления до сей минуты, говорят, что такое Гоголь в русской литературе; к этому мы прибавили еще, что за это нас порицали почти все другие журналы и некоторые из читателей… Все это правда. Кто же из существующих теперь журналов называл Гоголя великим писателем? Уж не тот ли московский журнал, который недавно поставил г. Павлова выше Гоголя, а Гоголя ниже г. Павлова?.. {62} Из существовавших прежде журналов первый оценил Гоголя «Телескоп», а совсем не тот, другой московский журнал, который отказался принять в себя повесть Гоголя «Нос», по причине ее пошлости и тривиальности, и не тот именитый критик, который отказался писать о «Ревизоре», как опять о тривиальном и грязном произведении… {63}

Гоголю дал ход его великий талант; публика оценила Гоголя прежде всех журналов, но как оценила – вот вопрос! Сколько и теперь есть людей, которые не один раз прочли Гоголя, а всё говорят, что куда ему до Марлинского!.. Дело журнала оценить писателя сознательно и распространить в публике эту сознательную оценку, и мы почитаем себя вправе сказать, что «Отечественные записки» принимали едва ли не первое и не исключительное участие в деле сознательной оценки Гоголя, из всех существующих теперь журналов… Ими же первыми, из существующих теперь журналов, оценен по достоинству Марлинский, и ими одними оценен по достоинству Лермонтов. Да, уж, конечно, Лермонтов оценен не тем критиком, который поставил Лермонтова ниже г. Хомякова, а г. Хомякова выше Лермонтова… {64} Все это факты, против которых нечего сказать, равно как и против того, что в замечании «Москвитянина», или его критике против «Отечественных записок», нет нисколько правды, а есть много неправды…

В 254 № «Северной пчелы» напечатана статья: «Беспристрастие “Отечественных записок”». Судя по этому великолепному названию статьи, можно подумать, что дело идет о смерти и жизни «Отечественных записок», что беспристрастие их опровергается самыми сильными доводами; а из содержания статьи оказывается, что против беспристрастия «Отечественных записок» самим врагам их нечего сказать… Дело идет о переводе «Робинзона Крузо» Кампе, который, по уверению переводчика, имел огромный успех, но о котором «Отечественные записки» сперва отозвались, с высоты своего критического величия, милостиво, а потом, забрав справки и узнав, что переводчик Кампе имел честь в течение нескольких лет быть постоянным сотрудником «Северной пчелы», отозвались о нем немилостиво… Благодарим неизвестного переводчика Кампе за его высокое мнение об «Отечественных записках» (видно, что ему и малейшего пятна не хочется видеть в них), но да успокоится он в своей похвальной ревности к чести нашего журнала: в нашем отзыве о его «Робинзоне» нет никакого противоречия. Правда, в первый раз мы сказали: «Новый перевод книги Кампе не лишний в нашей литературе, так бедной сколько-нибудь сносными сочинениями для детей; тем более не лишний, что он сделан порядочно, со смыслом и издан опрятно»; но к этому прибавили: «Что касается до картинок, – в первой части этого новоизданного и новопереведенного «Робинзона» их только одна, представляющая грудное изображение Робинзона с бородою и в каком-то колпаке; остальные шесть не что иное, как виньетки, и притом весьма посредственные». В другой раз, говоря о «Робинзоне» Дефо, издаваемом г. Корсаковым, мы заметили, что цена этого перевода, по изданию, не высока, и нам несравненно выше кажется цена издания «Робинзона» Камне, ибо оно на серенькой бумажке, чересчур скромненько напечатано и всего-навсё с тремя политипажами. В третий раз мы назвали «Робинзона» Камне плохою компиляциею, напечатанною на серой бумаге, с двумя политипажами {70} . Переводчик Кампе видит страшное противоречие в трех наших отзывах о его книжонке, смалчивая про себя истинную причину этого мнимого противоречия. Дело в том, что в первый раз мы отозвались о его «Робинзоне», не сравнивая его с «Робинзоном» г. Корсакова, которого еще не было. И действительно, книжонка напечатана довольно опрятно, хоть и на серенькой бумаге; но, в сравнении с изданием г. Корсакова, она – жалка и неопрятна, а между тем по цене дороже книги г. Корсакова: последняя, великолепно и роскошно изданная, с 200-ми превосходными политипажами, по объему в пять раз больше первой, стоит пять рублей серебром; а первая с двумя политипажами (виноваты: во втором нашем отзыве мы почли виньетку за особый политипаж), в двух крохотных частицах, напечатанных на серенькой бумаге, стоит два рубля серебром. Все вещи оцениваются сравнительно одна с другой: если б переводчик Кампе за свою книжонку назначил сорок копеек серебром, – она была бы, по цене, прекрасно издана. А то, объявив, как о каком-то гражданском подвиге, что он издание свое назначает для бедных людей, пустил его по цене, чувствительной и не для бедных… Вот о чем мы говорили; но переводчик Кампе об этом именно и умолчал… Справок о сочинителях и переводчиках разбираемых нами книг мы никогда не забираем: это для нас и не нужно и не интересно, да и невозможно: – кто успеет следить за этими ежедневными перебеганиями литературщиков из журнала в журнал, за этими вчерашними хвалебными гимнами новым господам сочинителям, сегодняшними нападками на новых же господ, и завтрашними похвалами опять им же?.. Нет, мы не любим заглядывать на задний двор российской словесности и не справляемся, кто нынче хулит, например, «Северную пчелу», в которой вчера участвовал сам, или кто хвалит «Пчелу», недавно бранив ее… {71}

В 256-м № «Северной пчелы» напечатано объяснение, почему публика охладела к «Репертуару», соединенному с «Пантеоном»: {72} виноват во всем – видите ли – фельетонист, или сотрудник этого журнала… А фельетонист, или сотрудник «Репертуара», упрекает в охлаждении публики редакцию «Репертуара и Пантеона», не умевшую, как видно, сделать прочие части журнала занимательными. Кто прав, кто виноват из них? – Из вежливости, поверим обоим и не станем спорить ни с одним…

Фельетонист той же газеты (№ 201) горько жалуется, что «не смеет причислить себя к числу умных людей» (его собственные слова, выписанные нами с дипломатическою точностию), потому что, будто бы, «Отечественные записки» и «Литературная газета» в каждой книжке (большая NB) и каждом листе (маленькая NB), а «Москвитянин» при всякой верной оказии (полтора NB) ясно, умно, остроумно и беспристрастно доказывают целому миру, что фельетонист «Северной пчелы» – человек без малейшего дарования, и пр. и пр. Странно! читая эти строки, подумаешь, что «Отечественные записки» выходят ежедневно, а «Северная пчела» раз в месяц! Или что «Отечественные записки» только и толкуют, что о «Северной пчеле», а «Северная пчела» ни слова не говорит об «Отечественных записках»! Чтоб утешиться в горе, «Северная пчела» старается уверить публику, что «Отечественные записки» и «Литературная газета» – одно издание, и г-на Кони называют критиком «Отечественных записок»!.. К чему все эти проделки? Публика знает, что «Литературная газета» – совершенно отдельное от «Отечественных записок» издание, нисколько не зависящее от них в своем направлении и образе мыслей и не имеющее с ними никакой связи; г. Кони никогда не был критиком «Отечественных записок» и даже никогда не участвовал в этом журнале как сотрудник… Кому это не известно, и кого, с какою целию хотят уверить в противном? – в 250 нумере «Северная пчела» уверяет, будто «Отечественные записки» сравнивают «Мертвые души» с «Илиадою», «Одиссеею», а Гоголя – с Гомером!.. {73} После этого «Северной пчеле» остается уверить публику, что «Отечественные записки» называют г. Булгарина даровитым и отличным писателем, а «Северную пчелу» – превосходною газетою… Чего доброго, пожалуй, и это станется от нее!..

Редакция «Москвитянина», объявляя о продолжении своего журнала в будущем году, распространилась о том, что будто все литераторы разделились на две стороны – одна сторона в пользу мысли о необходимости европейского развития Руси, другая – в пользу мысли о вожделенности самобытного развития из самой себя… Первый разряд литераторов «Москвитянин» разделил на невежд, не знающих ни Запада, ни Руси, и на полуневежд, знающих Запад и не знающих Руси. Положим, все это и так; но вот в чем дело и вот в чем вопрос: когда же «Москвитянин» решит нам задачу о самобытном (чуждом Западу) развитии Руси? Вот уже два года, как издается он, а кроме фраз и возгласов ничего еще им не сказано… Правда, он ясно доказал свое незнание Запада; но когда же, когда докажет он нам свое знание Руси и того, что ей нужно для самобытного (чуждого Западу) развития?.. Ведь сбор незначительных исторических материалов, которые напечатаны в «Москвитянине» и которым приличнее было бы войти в состав какого-нибудь специального исторического сборника, – еще не представляет собою решения заданного им самому себе вопроса… Равным образом и письма Пушкина, писанные совсем не для печати, и его шуточный, глубоко иронический разбор трагедии «Марфа Посадница» {74} – также не решают вопроса… То-то же! На словах, кого ни послушаешь, – все: «мы сбили, мы решили», а на деле – глядь и выйдет: «мы сбились сами».

Представление «Женитьбы» на сцене Александрийского театра снова оживило фельетон «Северной пчелы». «Наконец (восклицает эта газета в № 279 прошлого года) в бенефис г. Сосницкого мы видели ту знаменитую комедию Гоголя, о которой уже несколько лет трубят его приятели!» – Что за странная манера, в деле чисто литературном, говорить о «приятелях»! Почему фельетонисту знать, кто приятель Гоголя и кому Гоголь приятель? Пушкин печатно называл Дельвига и других [17] своими друзьями и приятелями: стало быть, и другие могли, не нарушая приличия, говорить, что такой-то и такой-то – друзья Пушкина; но никто не имел права называть печатно друзьями и приятелями Пушкина тех, которых он сам не называл этим именем тоже печатно. Гоголь ни одною строкою и никого не объявлял ни другом своим, ни приятелем, и, сколько нам известно, еще никто не называл себя печатно ни другом, ни приятелем Гоголя. Следовательно, «Северная пчела» самоуправно присвоила себе право навязывать Гоголю приятелей, из которых он иных и в глаза не видывал. И после этого фельетонист «Северной пчелы» еще позволяет себе пускаться в разглагольствования о хорошем литературном тоне, о приличии, об образованности!.. У таланта Гоголя действительно много в России и друзей и приятелей, так же как и врагов и недругов: это общая судьба всех высоких талантов; и вот об этих-то друзьях и приятелях, врагах и недругах позволительно рассуждать в печати, не выходя из пределов литературного вопроса. Взгляните на дальнейшие подвиги фельетониста «Северной пчелы» касательно этого не дающего ей покою, хотя и не знающего о ее существовании Гоголя. За выписанным нами восклицанием следует изложение содержания комедии, для доказательства, что она никуда не годится, так что читатель может подумать, будто «Женитьба» Гоголя хуже даже какой-нибудь «Шкуны Нюкарлеби» г. Булгарина. Далее следуют радостные, исполненные торжественности известия о падении пьесы, о единодушном шиканьи, похвалы тонкому, изящному вкусу и светской разборчивости публики Александрийского театра… {75} Старые шутки, господа! На сцене давались и пьесы Пушкина: «Русалка», «Моцарт и Сальери», «Скупой рыцарь», отрывки из «Цыган» – и все это не имело ни малейшего успеха, следовательно, испытало падение… Зато на сцене же давались в старину «Филатка и Мирошка», а теперь дается «Комедия о войне Федосьи Сидоровны с китайцами», с одобрением принятая публикою. Что это значит – предоставляем решить г. фельетонисту… {76}

Между прочим, фельетонист распространяется о каких-то партиях, из которых одну называет «здешнею», а другую «московскою», и последнюю заставляет прославлять Гоголя, чтоб через это «заставить публику отвернуться от других сатирических и юмористических писателей и романистов»… Ну, есть же из чего и хлопотать! Не зная никакой московской партии, тем не менее жалеем о ней, что она занимается такими мелочами, хваля и превознося Гоголя не за его прекрасные создания, а из желания ронять то, что и само собою давно уже вне всякой опасности упасть, по смыслу русской пословицы: лежачего не бьют… И что за смешная мысль, будто возможно возвысить недостойное или уронить достойное! Кто наши юмористические писатели, кроме Гоголя? – Фонвизин, Крылов (баснописец), Нарежный (романист), Грибоедов. Кто же не отдавал им должного, кто ронял их?… «Пусть бы (восклицает фельетонист) г. Гоголь выступил на журнальное поприще и сделался критиком… тогда бы мы увидели, как те же самые лица, которые созидают ему пьедестал, чтоб поставить его рядом с Гомером, стали бы разбивать из всех сил этот пьедестал!..» А! вот что! теперь мы понимаем, куда клонятся намеки фельетониста: г. Булгарин почитает себя и сатириком, и юмористом, и романистом, и критиком, – и, по его мнению, люди беспристрастные потому не соглашаются с ним в его лестных отзывах о самом себе, что он – критик!!. Иначе его признавали бы чем-то не меньше даже Гоголя!.. Г-н Булгарин и Гоголь – да это еще оригинальнее, чем Гоголь и – Гомер!..

А между тем Гоголь выступал на журнальном поприще и был критиком: в «Арабесках» напечатаны его превосходные критические статьи о Пушкине, о Брюллове, о Шлецере, Миллере и Гердере; а в 1-м нумере «Современника» 1836 года есть статья его «О движении журнальной литературы», в которой с неподражаемым юмором характеризована «Северная пчела» и разные критики!.. Уж не оттого ли в «Северной пчеле» и поныне не отдается Гоголю должной справедливости?.. По теории самой «Северной пчелы» выходит так…