Чтение онлайн

Нет, все же, как Вы советуете, придется держаться неопределенности».

Жюль Верн сделал из Немо фигуру значительную, символ восстания против любой тирании, откуда бы она ни исходила. Несмотря на весь пыл своего гнева, доводящий его порой до жестокости, загадочный капитан полон бесконечной любви, его ненависть против угнетателей лишь следствие беспредельного сочувствия угнетенным.

На мгновение возникает некий женский облик; Аронакс застает Немо за созерцанием портрета своей жены, загубленной угнетателями, но кто именно она — не уточняется.

Такое понимание Немо вполне обоснованно, и, по-видимому, так думал о нем его создатель, который и объясняется по этому поводу в одном письме из Кротуа к еще имеющему возражения издателю:

«Я хорошо понимаю, что Вам видится человек, весьма отличающийся от моего. Это дело серьезное, ибо я совершенно неспособен создать то, чего не чувствую. Я со всей решительностью заявляю, что вижу совсем другого Немо. В двух пунктах мы с Вамп вполне согласны:

1. Убрать чувство отвращения, которое вызывает капитан после учиненной им расправы. Это необходимо в интересах действующих лиц.

2. Ускорить действие после потопления двухпалубника. Это я сделаю, но что до остального, то достаточно будет ужасный поступок капитана оправдать тем, что он оказался жертвой провокации. Немо топит корабль не просто так. Он не нападает. Он отвечает на нападение. Никогда, что бы ни говорилось в Вашем письме, я не допустил бы, чтобы мой герой убивал ради убийства. Это благородная натура, но чувства его проявляются так или иначе в зависимости от обстоятельств, порождаемых средой. Его ненависть к человечеству достаточно объяснена тем, что он выстрадал сам и что перенесли его близкие. Читателю не приходится требовать ничего другого, тем более что основной интерес произведения не в этом.

Вы пишете: «Отмена рабства — величайший экономический факт нашего времени». Я с этим согласен, но полагаю, что к данному делу она никакого отношения не имеет. История Джона Брауна [66] понравилась мне своей четкостью и сжатостью, но, если бы ее применить к капитану Немо, она снизила бы значительность его образа. Надо сохранить некоторую неясность и насчет его национальной принадлежности, и насчет его личности вообще, и насчет причин, заставивших его вести столь странное существование. К тому же случай, подобный случаю с Алабамой или псевдо-Алабамой, совершенно неприемлем и необъясним [67] — если бы Немо хотел мстить работорговцам, ему было бы достаточно пойти добровольцем в армию Гранта [68] , и все было бы сказано.

Перехожу теперь к той части Вашего письма, где Вы говорите, что второй том резко отличается от первого в том смысле, что герой в нем оказывается гораздо более агрессивным. Из этого я заключаю, что Вы недостаточно хорошо помните первый, ибо я убежден, что характер героя развивается у меня в определенном направлении вполне естественным образом. Он все время проявляет великодушные чувства, особенно во второй части, и лишь силою обстоятельств превращается в грозного судию.

…Неприемлемыми показались Вам последние страницы. Вы правы насчет впечатления, которое все это произвело на Аронакса, и тут я внесу изменения. Но в отношении капитана Немо — дело совсем иное: истолковывая его по-другому, Вы его совершенно меняете, до неузнаваемости. Вы должны понять, что, если бы образ пришлось переделывать заново — а на это я не способен, так за два года сжился с ним и не могу видеть его иначе, — мне пришлось бы задержаться в Париже не на день, а на месяц».

Трудности, вызываемые дипломатическими соображениями, иногда идут на пользу делу: без них фигура Немо не имела бы своего величия. Капитан «Наутилуса» не просто патриот, преследуемый властями своей страны, но обобщенный образ человека, восставшего против несправедливости и тирании в обществе, где всем заправляют нации завоевателей.

Он, конечно, анархист, но лишь в том смысле, что требует независимости, признающей лишь один предел — высокое моральное сознание. Личность, в общем, вызывающая тревогу, ибо сам он тоже применяет насилие, что и свойственно мятежникам, колеблющимся между любовью и ненавистью, жалостью и жаждой мщения. Он не принял формулу Бланки — «ни бога, ни господина», ибо им владеет чувство, что он выполняет некую важную задачу, дело, порученное ему самим богом: он орудие в его руках, и дело, возложенное на него, наполняет его ужасом; «Боже мой! Довольно! Довольно!» — восклицает он. Таков мир, человек бьется, разрешая проблемы, которые свыше его сил и которые его сокрушают. Что же до господина, то и его он обрел, считая, что повинуется только самому себе, то есть всей совокупности своих моральных принципов и даже своих предрассудков. И не является ли он силою обстоятельств господином для своей команды, которая слепо, хотя и по доброй воле, повинуется ему?

Как все капитаны, Немо на своем судне полновластный хозяин, его авторитет признается всеми и не вызывает сомнений.

Такова, впрочем, оборотная сторона анархизма, который, с самыми лучшими намерениями, приводит лишь к тому, что заменяет одного повелителя другим и стремится создать новый порядок, более или менее определенный, но в конечном счете навязываемый обществу силой, если это оказывается необходимо.

Немо — персонаж любой эпохи, ибо он не столько реальный человек, сколько обобщенный образ человека: его странствование — это одиссея всего человечества, ищущего разрешения некоей важной проблемы большого масштаба, а не одного конкретного человека, пытающегося решить своп личные трудности более узкого характера.

Он, как ни странно, является и прообразом человека наших дней — целиком предавшегося мятежу против всевозможных общественных ограничений.

Бессильный этот мятеж приводит к пренебрежению общечеловеческими установлениями и самими людьми. Тому, у кого еще сохраняются гуманные чувства, остается лишь уход в одиночество. Найдет ли он успокоение в нем? Непохоже, чтобы Немо, создавший себе эту «абсолютную ситуацию», достиг покоя, — ведь в «Таинственном острове» он признается: «Одиночество, оторванность от людей — участь печальная, непосильная…» «Я умираю оттого, что думал, что можно жить одному».

Многие задумывались над тем, кто был прообразом капитана Немо. Мы знаем из одного письма к Этцелю, находящегося в Национальной библиотеке, что им мог быть Шаррас [69] , но что сам писатель подумал об этом уже после того, как написал книгу. Физический облик Немо — это действительно Шаррас. Есть сходство и в их психике: оба полны энергии, порою доходящей до ярости. Оба патриоты, воодушевленные передовыми идеями, страстно любящие свободу и восстающие против несправедливости.

Полковник Шаррас родился в 1810 году в Пфальцбурге. В 1848 году он был депутатом Учредительного собрания и военным министром. Этот непримиримый эльзасец был в 1852 году изгнан правительством президента-принца. Гордый, надменный, он отказался воспользоваться амнистией и заявил, что вернется во Францию лишь тогда, когда там восторжествует свобода. Умер он в начале 1865 года. До конца непримиримый, он потребовал, чтобы его похоронили в Базеле, не желая, чтобы останки его покоились во Франции, пока там царствует Наполеон III.

Поэтому нетрудно найти аналогию между характерами Шарраса и Немо. Разумеется, есть и существенное различие, но весьма вероятно, что, очутившись в тех же условиях, что и Немо, Шаррас и повел бы себя так же, как он. Не будем сомневаться в том, что капитан «Наутилуса» выражает взгляды автора, с которым они очень близки.

Жюль Верн превращает свой снаряд в спутник Луны, но Барбикен, как и астронавты «Аполло-XIII», сумеет возвратиться на Землю.