Чтение онлайн

Пройдя улицу до середины, Бет остановилась. Повернулась влево и показала на большой роскошный дом.

Я не сразу догнал ее.

— Вот тут, — сказала она и кивнула (иногда кивнуть — то же самое, что показать пальцем).

— Что тут? — спросил я.

— В этом доме жили дядя Давид и тетя Минни.

— А-а… — сказал я.

— И Пим.

— А-а… — сказал я.

— И ты сюда тоже приходил. Ты совсем не помнишь, да? Ты приходил сюда на день рождения к Пиму. И очень понравился дяде Давиду и тете Минни — они считали, что ты такой чудесный малыш.

Бет посмотрела на меня.

— Ты и был чудесным малышом, хотя у тебя уже тогда вечно текло из носа.

— Да ну? — сказал я, потому что из-за тяжелых сумок не мог высморкаться в ее красивый платок.

— Родители Пима и твои родители познакомились на улице, несколько раз разговаривали о том о сем. И поскольку ты был таким же мальчишечкой, как и Пим, дядя Давид с тетей Минни решили пригласить тебя к Пиму на рожденье. Тебе было четыре годика.

— Очень может быть, — сказал я. — А почему они здесь больше не живут?

— Папа тебе ничего не рассказывал?

— Нет, он ничего мне не рассказывает — он пишет книги и там рассказывает все, что хочет, а для меня ничего не остается.

Я смотрел на дом. Окна нижнего этажа выглядели безжизненными.

— Это был веселый дом, — сказала Бет. — Раньше.

— А-а… — сказал я.

Зван мне почти ничего не рассказывал, но я хотел услышать про дом от него, а не здесь, посреди улицы, от Бет.

— После школы я часто гуляла с Пимом. Мы ходили на детскую площадку в парке. Пим сразу взбирался на самый верх шведской стенки. Я кричала: «Спускайся, а то упадешь!» Тогда он смотрел на меня сверху и смеялся надо мной. «Я тебя нашлепаю!» — кричала я.

— И часто ты его шлепала?

— Никогда.

— Почему?

— Я не умела.

— А вот моя мама очень даже умела.

В окне дома показался какой-то грузный дядька. Ногтем мизинца он ковырял в зубах. На рукавах его рубашки выше локтя были надеты резинки. Ему явно не нравилось, что мы здесь стоим; по его лицу казалось, будто у него болит живот.

Бет уперла руки в бока и подняла голову, подбородком вперед.

— Ты на него злишься?

— Велика честь, — сказала Бет. — Я его знать не знаю.

Грузный дядька покачал головой, хотя никто его ни о чем не спрашивал.

— Пойдем, — сказала Бет.

Мы пошли прочь от дома с дядькой в окне.

— И я был в этом доме?

— Ну да.

— А тебе тогда сколько было лет?

— Мне — семь. Ты пришел с двумя куколками.

Я остановился.

Бет остановилась.

Про этих вязаных куколок я с тех пор ни разу не вспоминал. А Бет их запомнила. Я их всегда прижимал к носу, так что они становились липкими.

— Да, — сказал я, — у меня были две вязаные куколки. Их для меня сделала мама. Гномик-девочка и гномик-мальчик. Они мне так понравились, что я целую неделю ими болел. Здорово, что ты их запомнила.

— Вязаных куколок ты помнишь, — сказала Бет, — а нас нет?

— Вас я тоже помню.

— И что ты помнишь?

— Помню комнату, полную людей.

— Ты сочиняешь, Томас.

Я зажмурился.

— И что ты там делал? — услышал я ее вопрос.

Я пожал плечами. Я уже сказал все, что помнил. А выдумывать ничего не хотел — я уже знал, к чему это может привести.

Открыв глаза, я увидел, что Бет внимательно смотрит на меня.

— Что же случилось с этим домом? — спросил я.

Она не ответила, но мне показалось, что ее темные глаза говорят: «Ты же сам только что сказал про себя, что хочешь услышать обо всем от Звана. Вот и запасись терпеньем».

— Пошли, — сказала она.

Бет пригласила меня наверх. По лестнице я поднимался только с одной сумкой, Бет сжалилась надо мной.

В задней комнате (раздвижные двери были закрыты) Зван как пай-мальчик сидел за столом и играл сам с собой в шахматы, сам передвигал и белые, и черные фигуры — чокнулся он, что ли.

— Подлюга, — сказал я ему спокойно, — ты смылся нарочно, чтобы не таскать сумки. Только попробуй сказать, что это не так.

Зван поднял глаза.

— Ну-ну, — сказал он весело, — значит, Бет тебя заарканила.

— Разбирайтесь сами, — сказала Бет, — у меня хватает дел на кухне. Как мама?

Зван переставил фигуру.

Бет скрестила руки на груди, нетерпеливо постучала носком туфли по полу.

— Она спит, — сказал Зван.

— Сегодня утром у нее было еще восемь таблеток.

— Сейчас осталось шесть.

— Хм…

Бет повернулась и вышла из комнаты.

Я смахнул все фигуры с доски.

— Зачем ты меня дураком выставил, — сказал я, — зачем мне свинью подложил?

— И правда большую свинью, Томас? — спросил Зван.

— Мы ходили на Ден Тексстрат. Я видел этот дом. На нас из окна смотрел злой дядька — вся эта чертова Ден Тексстрат заселена злыми дядьками.

Зван покачал головой: нет.

— Что значит «нет»? Я сам знаю. Меня потащила туда Бет.

— Нет, Томас, — сказал Зван, — так нечестно.

— Это ты поступил нечестно. Я пер за тебя сумку, я пер за тебя две сумки. Бет сказала: давай я у тебя одну возьму, я сказал: потащу обе, не суйся, и ничего мне не трудно, но когда меня надувают, терпеть не могу, это подло, зачем ты так?

— Я не подлец, — сказал Зван.

Я подошел к нему, хотел двинуть его в бок, но он выставил локоть. Тогда я схватил его за руки и опрокинул на спину, он не сопротивлялся, я сел верхом ему на живот и прижал его руки к полу.

— Ты чего щекочешься? — сказал он.

— Проси пощады, — взревел я, — немедленно проси пощады!

— Где ты такого набрался? — спросил Зван.

— Или я тебя никогда не выпущу!

— Что такое пощада? Это что-то у католиков? Я не католик — а ты, что ли, католик?