Чтение онлайн

* * *

Уже более получаса Руслан сидит за столиком дорогого ресторана, выкуривая одну сигарету за другой и делая вид, что кейфует, разглядывая стены, внизу обшитые дубовыми панелями, а выше имитирующие убранство старинного особняка: позолоченная лепнина на бледно-лимонном фоне, копии картин Рубенса и Ван Дейка. Пробивающаяся сквозь гардины полоса света озаряет живот и пухлые ножки рубенсовского ангелочка, согнувшегося под тяжестью фруктов.

Кофе Руслана давно остыл. Он в ярости. «Вонючая толстозадая шлюха, думаешь, если твой уголовный папашка нашинковал кучу бабла, то можешь заставить меня ждать сколько вздумается?»

У него уже есть собственного сочинения сценарий фильма, который он мечтает снять в Москве. Два года живет этой картиной, даже видел ее во сне, ярко, как наяву. И на столичной киностудии с ребятами договорился, нужны только деньги, презренные бумажки.

Но где же толстуха? Он с наслаждением представляет, как получит приз в Венеции или Каннах, почему бы и нет? Вот тогда-то он, одетый в смокинг и при бабочке – бабочку он смакует с особым сладострастием – скажет ей презрительно: «Пошла вон, жирная сука!» Он врежет ей за все! За эти часы ожидания, за усилия, которые делает над собой, удовлетворяя ее в койке ради вонючего бабла!

Несколько раз прокручивает он ослепительное видение своего триумфа, испытывая при этом злобное блаженство, – и вздрагивает, когда за его столик присаживается крупный русоволосый мужчина в безупречном костюме.

– Занято, – коротко бросает Руслан.

Но тот не двигается с места, с невозмутимой усмешкой глядя на него блестящими коричневыми глазами.

– Здесь полно свободных мест, а я жду человека, – уже раздраженно заявляет Руслан.

– Не дождешься. Я – ее муж.

Подозвав официанта, мужчина заказывает две рюмки коньяка, себе и своему визави.

У Руслана возникает острое желание ущипнуть себя за руку. Официант приносит на подносе стопочки. Людмилин супруг поднимает свою:

– За встречу.

Руслан машинально пьет. Сон продолжается, обретая терпкость и обжигающий огонь прокатившегося по гортани напитка. Ореховые глаза мужа Людмилы смотрят на него поверх стопки мягко, почти дружелюбно.

– Меня, как понимаю, ты видишь впервые. Серьезное упущение. Мужей своих любовниц надо знать в лицо. Зато я подсуетился. Месяц назад заметил, что моя дурочка-жена вроде бы не в себе, и сразу нанял сыча. И выяснил, что она, голубушка, мне изменяет. С тобой. Ревновать не стал – к Людке я особой страсти не испытываю. Но и развод мне не нужен. Мы оба, я и ты, хотим от этой телки одного – хрустов. Если б дело было в ней самой, отдал бы без слов, с детишками в придачу, хотя они-то мне дороги, свои все-таки. Но ведь я могу еще склепать. А башли не отдам, шалишь. Не скрою, была мыслишка: попрошу-ка я своих ребят, чтобы подкараулили тебя и доходчиво объяснили, что нехорошо зариться на чужое добро…

– Угрожаешь? – усмехается Руслан. Ошеломление прошло, теперь ему даже весело.

– Какое там, ненавижу насилие. Я мирный обыватель и хочу, чтобы ты понял меня. Мы же интеллигентные люди. Отступись.

– А если нет?

– Не будем о грустном, – муж Людмилы вздергивает брови над смеющимися глазами, швыряет на стол деньги, встает и вдруг, припомнив, интересуется: – Признайся, небось, морочил моей дуре голову: вы, дескать, с ней Руслан и Людмила и созданы друг для друга? Угадал? Вот баба, мозгов, как у курицы, а романтики хоть отбавляй.

Оставшись один, Руслан закуривает и заказывает кофе. Он не трус, азартен и обожает крутой драйв. Связавшись с Людмилой, он отлично понимал, что эти «шалости» могут скверно для него обернуться, но не колебался ни минуты: уж слишком велик куш.

Теперь все летит к черту. Он так мечтал снять этот фильм – не масскультурную дешевку, нет – жестокий, напичканный до отвала однополой любовью и фрейдизмом, тоскливый и безысходный. Такой, что всякие Копполы зарыдают от зависти. Им ведь там, в зализанной Европе и пластиково-никелированных Штатах далеко до русского размаха страстей, святости и греха.

Неужели с фильмом покончено навсегда? Из Руслана вырывается короткий полувой-полустон, услышав который, официанты переглядываются и обмениваются улыбками.

* * *

Новый владелец корпорации, заступивший на место Кота, призывает меня к себе, в бывший котовский кабинет.

Он восседает в кресле усопшего тестя, всей своей уверенной позой как бы утверждая: я здесь всерьез и надолго. Да, царь Борис – это звучит гордо, тем более что фактура у мужика подходящая, крупногабаритная. Не шкаф даже, а целый шкаф-купе. Такие словно рождаются генеральными директорами и председателями чего-нибудь. Он уже успел снять со стены громадный холст с меланхоличным осенним лесом и повесить небольшой портрет президента.

Поигрывая «паркером» с золотым пером, он вроде бы намеревается дать мне задание и даже повелительно и небрежно произносит вводные слова. Но его прерывают. В дверь вплывает облаченная в черное увесистая вдова Кота, тяжело давя паркет толстыми ногами в красных сапожках.

Бориска тотчас умолкает и заискивающе здоровается с грозной тещей. Но умилостивить Клавдию пацану явно не под силу.

– Выйди-ка отсюда, – командует она мне.

Повинуюсь без слов. Стараюсь двигаться неторопливо, надеясь, что Клавдия, которая сейчас на боевом взводе, начнет беседу до того, как покину кабинет. Мне фартит: в тот момент, когда отворяю дверь, раздается ее трубный глас:

– Уселся, хозяином себя чувствуешь?

Начало многообещающее. Эх, если уж подглядеть нельзя, так хотя бы подслушать! И счастье улыбается мне во второй раз: в приемной ни единой души, должно быть, смешливая секретарша отлучилась по нужде, тоже ведь человек. Пристраиваю ухо к двери и достаточно отчетливо разбираю парочку стальных фраз Клавдии, из которых становится ясно, что она сама не прочь управлять империей Кота.

Услыхав перестук каблучков, легким шагом сквожу к диванчику – и как раз вовремя: секретарша возвращается на свое рабочее место. Делаю ей козу и получаю в ответ море здорового смеха.

Вдова Кота вываливается из кабинета, черная, как монахиня, свирепая, пышущая гневом. Когда она, размером с небольшую копну, топает к выходу, меня точно обдает ветром, густо замешанном на ядреных духах. Есть в этом аромате что-то тягостное, навевающее усталые мысли о бренности жизни и тихом погосте.

Терпкий запах до краев наполняет приемную, не желая выветриваться.

– Ох, и забористый одеколончик у нашей Клавы, – говорю секретарше. – Один такой флакончик – и вражеской армии крышка.

На этот раз она не заливается жизнерадостным смехом, только хихикает, лукаво лучась глазенками и грозя пальчиком.

Возвращаюсь в кабинет. Бориска сидит, воткнув зенки в стол, должно быть, стараясь сфокусировать их вроде линз и прожечь две дыры в отполированной поверхности.

– Так какое будет ваше распоряжение? – интересуюсь с таким непорочным видом, будто только что явился на свет и еще не успел окунуться в грязь несовершенного мира.

Он вскидывает на меня очумелые гляделки.