Зима мести и печали
Шрифт:
Наконец в матовом сумраке, как акула в вечернем море, появляется длинное авто, неся перед собой свет горящих фар. Проплывает мимо моей «копейки» и намеревается въехать во двор. Выпав из своей тачки, подлетаю к золотисто мерцающей «японке» и демонстрирую липовое удостоверение, надеясь на то, что в полутьме «заморша» вряд ли разберет, что за ксиву ей подсовывают. Опустив стекло, она сухо осведомляется:
– Что вам, собственно, нужно?
– Я расследую смерть Марго. Хочу побеседовать с вами.
– Меня уже расспрашивали ваши коллеги. Я откровенно заявила, что не имею ни малейшего представления о том, кто и почему убил Марго.
– А вы пригласите меня к себе на чаек. Может, выяснится кое-что.
– А вы чересчур напористый молодой человек.
– Вообще-то я скромняга, сам не разберу, что такое со мной стряслось. Обнаглел до невозможности.
– Хорошо, я скажу, чтобы вас пропустили…
И вот уже вслед за директоршей поднимаюсь на третий этаж и вваливаюсь в суперэлегантную, как ее хозяйка, фатеру, где господствуют два изысканных цвета: топленого молока и кофе со сливками. Судя по всему, грубая мужская лапа здесь практически не ступала. Разве что сантехник забредет ненароком, да и то после него помещение проветривается, драится до зеркального блеска и опрыскивается духами с тяжелым, томным, возбуждающим ароматом. Раздеваюсь, напяливаю тесные шлепанцы, ощущая себя слоном на коньках.
Мы сидим в бежевых креслах гостиной и интеллигентно, крошечными глоточками, смакуем черный кофе, ставя хрупкие бело-золотисто-бордовые чашечки на журнальный столик со стеклянной столешницей, и мне кажется, что вот сейчас неуклюжим движением раскокаю или чашечку, или столик. И, возможно, от этого ощущаю себя скованно и неловко.
Разговор не клеится. Прихватив намазанными темной помадой губами длинный мундштук, шефша закуривает. Мужеподобная дамочка с немного лошадиным лицом и безжалостными прозрачными глазами. Ее глубоко вырезанные ноздри то и дело трепещут, как у кокаинистки.
– Погодите, – приподнимает она прямые густые брови, – не вас ли я видела на похоронах Марго?
– Абсолютно верно, – признаюсь я, думая при этом: ишь ты, вроде была вне себя от горя, а зоркости не утратила, и глазки, слезками залитые, заприметили многое.
И в этот миг на меня внезапно накатывает вдохновение, окрыляя и делая все простым и легким.
– Предлагаю договор. Я назову имя убийцы Марго. А вы – с предельной искренностью – ответите на мои вопросы.
Она вздрагивает – или это мне кажется? Молча затягивается. Отвечает:
– Согласна.
– Ладно. В таких случаях принято делать эффектную паузу, но мы не в театре, а я не лицедей…
Однако паузу делаю – видно, есть во мне актерская жилка. Директорша, побледнев, впивается взглядом в мои губы. Когда, наконец, произношу: «Отец Марго», она осторожно выдыхает, и по этому беззвучному выдоху понимаю, какое ее распирало напряжение.
– Сначала он заказал свою жену, – поясняю я. – Не мог стерпеть, что она предпочла ему женщину. А затем, когда узнал, что дочурка пошла по той же дорожке, порешил ее – и тоже чужими руками. Сожалею, но вам не суждено испытать радость возмездия – слишком он далеко, не достанешь.
– У вас есть факты, подтверждающие сказанное?
– Начнем с того, что папаню Марго подозревали в убийстве жены, однако изобличить не смогли. Зато теперь в нашем распоряжении имеются кое-какие улики… Вещдок номер один. Вуаля!
Из полиэтиленового пакета с рекламой супермаркета выуживаю фотку и читаю загадочный текст на обороте: «Когда же вывели их вон, то один из них сказал: спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей…»
– Кстати, снимок сделан лет десять с лишним назад, а надпись недавняя, подтверждено экспертами. Я в богословии не силен, но сообразил: это цитата из Библии. Попросил знакомых ребят залезть в Интернет – и что оказалось? Речь идет о Содоме и Гоморре. История известная, поэтому пересказывать не стану. А что сегодня понимают под словом содомия? Половые извращения. Валентин Семеныч посчитал себя то ли вторым Лотом – праведником среди содомского разврата, то ли самим Господом и решил покарать жену и дочь, одержимых содомией.
– И это, – спрашивает «заморша», разочарованно кривя рот, – все ваше доказательство?
Вынимаю из пакета амбарную книгу
– Вещдок номер два. Его отчим Марго не без умысла оставил после себя на этой земле. Уже тогда, когда я обнаружил надпись на фотографии, у меня появилось ощущение, что Валентин Семеныч играет со мной, подбрасывает улики и глядит с того света, сумею отгадать или нет?
Это дневник с чистосердечным признанием. Читаем самую последнюю строчку: «Где ты, Сонечка, вечная Сонечка, чтобы оплакать меня!» Сначала я вкурить не мог, что за Соня такая? Жену Валентина Семеныча звали Беллой, дочку – Марго. Супруге он наверняка не изменял. Откуда Сонечка выпала? А вот откуда…
Достаю третий «вещдок», затасканную, местами заклеенную скотчем книжку, напоминающую вернувшегося с поля боя солдата, забинтованного, пропахшего порохом и перепачканного грязью. На обложке портрет паренька, задумчивый такой красавчик, не скажешь, что кровавый лиходей.
– «Преступление и наказание» Федора нашего Михалыча. В библиотеке взял. Итак. Открываю. Листаю. Читаю: «Сонечка, Сонечка Мармеладова, вечная Сонечка, пока мир стоит!»
– И что из этого следует?
– Ответ подскажут милашки-цифирьки, которые после фразы о Сонечке стоят: 1983, 336 (32), 337 (17), 337 (11), 425 (13–14). Как вам такой рекбус-крокссворд?
– Мне лично он не по плечу. Но вы, судя по торжествующему тону, его разгадали.
– Поначалу, признаться, и меня эта цифирь поставила в тупик. А потом сообразил: раз она стоит сразу после слов о вечной Сонечке, значит, должна относиться к роману того же Федора Достоевского. Я позвонил соседке отца Марго: «Не было ли в его личной библиотеке «Преступления и наказания»?» – «Да, – отвечает, – в последние дни эта книжка лежала на его столе». – «А как, – интересуюсь, – она выглядела?» – «Обложка беленькая такая, а на ней что-то черное, уж и не припомню что». Я отправился в городскую библиотеку и взял вот эту самую книжицу. Напечатана она – взгляните: в 1983 году.
– Погодите, если 1983 означает год издания, значит, следующие числа – номера страниц?
– А те, что в скобках – строка от верха. Теперь глядим, что получается. Страница 336, строка 32-я. Говорит Сонечка: «Страдание принять и искупить себя им, вот что надо». Смотрим страницу 337, строчку 17-ю. А это уже наш убивец Раскольников: «Я еще с ними поборюсь, и ничего не сделают. Нет у них настоящих улик». Страница 337, строчка 11. Опять Сонечка: «Этакую-то муку нести! Да ведь целую жизнь, целую жизнь!..»
Надеюсь, вы уже поняли: Соня Мармеладова – больная совесть папаши Марго. Он страдает, борется с ней и преподносит нам шифрованный отчет об этой битве. Совесть уговаривает его сдаться, а он сопротивляется, не хочется ему в тюрягу. А вот и последние строчки – 13-я и 14-я, страница 425. Родион Раскольников сломлен и сознается в ментовке поручику Пороху: «Это я убил тогда старуху-чиновницу и сестру ее Лизавету топором, и ограбил». Финита ля комедия. Отец Марго кается в убийстве двух женщин: жены и дочери. Но – в отличие от Раскольникова – сдаваться ментам не идет, кончает с собой, а признание свое шифрует. Такая фантастическая стыдливость: самых близких людей не пожалел, а прямо сказать об этом не может. Кишка тонка. Так что его борьба с совестью не закончилась. Он только маленькую уступку сделал. Перед тем, как сунуть голову в петлю, намекнул о своем злодействе живым, чтобы хоть на чуток облегчить свою ношу…