Чтение онлайн

Злосчастный случай — и человек погиб, пропал навеки! (Глубоко вздыхает.) Хватит! Хорошо вам говорить, а знаете ли вы, как этот Довбня, которого теперь гоняют, как дикого кабана, как он попал в беду? Может, в первый раз он угодил за такое дело, за которое поклониться ему надо? Да беда уж кого оседлает, так держит в когтях крепко… да трясет… ох, пан хозяин, как трясет! Так трясет, что иной раз у человека и душу наизнанку вывернет. (Подходит ближе.) Хватит! Эх, кабы всем этим чертям, что торгуют человеческими душами, можно было бы крикнуть: "Хватит", и чтоб все они от этого крика исчезли, пропали! А вы думаете, пан хозяин, что когда черти душу людскую схватят на погибель, то кто-нибудь захочет ее от них защитить?

Ха-ха-ха! Соломинки никто не протянет, за которую мог бы человек ухватиться!

Если человек поскользнулся и упал в грязь, найдется ли хоть один такой, чтоб подал лежачему руку? Никто не обернется, а если и обернется, то лишь для того, чтобы толкнуть ногой. Иной раз и самому грязь надоест — бежал бы от нее, так куда? Не позволят честно работать, не позволят быть порядочным человеком, не дадут, затравят и погонят, как гончие волка, и опять в болото, только изобьют как скотину, до костей изобьют!

Б а б а. Ох, правда, правда!

Г а н у л ь к а. Какой он несчастный!

О л е к с а. Говорю тебе — на разбойника смахивает!

А н т о н. Да ну?

П р о х о ж и й. Разве ж кто по доброй воле станет душу свою губить?

Ой нет, нет! И этот Довбня, которого вы проклинаете, был же когда-то любимым сынком: ласкала его мать, головку расчесывала, белую рубашечку надевала, любил его и отец, приучал к делу, дарил ласковым словом, были у него и милые братья, сестры… Ах, все было… И уголок родной у него был…

Д е д. Ох, что-то на меня нахлынуло; довольно, довольно! Хватит печали.

П р о х о ж и й. Неужто вы думаете, что из такого рая легко в пекло броситься? Ой, тяжко, тяжко! Тут не только одна нечистая сила, а может, и свои виноваты… Эй, покопайтесь в совести, пошевелите ее!

О л е к с а. Ге-ге-ге, пан! Что-то вы больно защищаете разбойников…

П р о х о ж и й. Оделся в теплый кожух и отгородился от мира, а к тому, кто замерзает, пухнет с голода, кого собаками травят, и капли жалости нет.

Д е д. Не надо, не надо!

О л е к с а (тихо Антону). Вот если б скорее приметы да фотографию…

А н т о н (тихо.) Разве писарь пришлет?

О л е к с а. Сегодня беспременно… вот-вот будут.

П р о х о ж и й. Однако пора… обогрелся и поел, спасибо господу и вашей милости… Прощайте!

Д е д. Куда ж ты?

Б а б а. Да еще на ночь глядя… и разбойники!

О л е к с а. Он разбойников не боится…

А н т о н. А вьюга, мороз… верная смерть.

П р о х о ж и й. От своей судьбы не уйдешь! Мне надо спешить, спасибо за ласку.

Д е д. Да хоть переночуй… а то беда!

А н т о н. Хоть пересидите непогоду… может, стихнет.

О л е к с а. Правда, подождите, не пустим!

П р о х о ж и й. Мне нельзя, ей-богу, нельзя.

Б а б а. Да хоть часочек отдохните, погрейтесь вон там в комнате на лежанке.

Я с ь к о. Останьтесь, пан, мне вас так жаль!

П р о х о ж и й. Жаль? А-а! А где твоя мама?

Я с ь к о. И мама жалеет… сейчас придет…

Г а н у л ь к а. Слышите, кричат: "Кто в бога верует!" Д е д. На помощь!

А н т о н. Не сорвался ли кто со скалы?

О л е к с а. А может, разбойники напали?

Б а б а и Г а н у л ь к а. Ох, мы одни не останемся!

Я с ь к о. И я с вами!

О л е к с а. Антон, бери и ты топор!

Д е д. Пошли!

П р о х о ж и й, один.

Прохожий. Только сейчас и можно удрать, — ушли на мое счастье, а то сцапали бы, засадили… За мир пострадал, за своих родных селян всю жизнь на муки отдал, а теперь те же селяне свяжут меня и бросят в пекло… Да что селяне? Брат, родной брат сам готов кожу содрать… А… И не помилует, не пожалеет, не помилует… А там снова палач, кнут… Бррр! Бежать отсюда поскорей. Хата моя родная! Приютила на минутку и гонишь вон? Чужой я тебе, каторжный, проклятый! Боже мой! Зачем меня держишь на свете! Ох, как тяжело!

Нет сил! Из этого рая да в пекло! Лучше было бы не заглядывать! Бежать теперь! (Колеблется.) Да лучше умереть тут под родной крышей… (Припадает со слезами.) Земля моя! Сюда к сердцу… сердцу… Лукерья, голубка, Лукерья! Простила ли меня? Хоть бы слово ей сказать, хоть бы глянуть еще разок. (Озирается.) Скрутят и снова на муки, на каторгу! Ах, все равно!

Занавес

Декорация первого действия. Глубокие сумерки.

Л у к е р ь я и О р и с я.

О р и с я (вбегает). Слышишь, никого нет!

Л у к е р ь я. Как нет? Что ты?

О р и с я. А погляди — никогошеньки!

Л у к е р ь я. Что бы это значило? Зажги каганец.

О р и с я. Спичек не найду!

Л у к е р ь я. В комнате, в печурке.

Какая-то т е н ь появилась в дверях и исчезла.

О р и с я. Ну его, я туда впотьмах не пойду, такого страха нагнали…

Да и нет никого, слышно же! Ау! Отзовись!.. Нету.

Л у к е р ь я (садится к столу). Что за диковина? Куда же они все ушли? И хату пустую бросили…

О р и с я. Может, что случилось… или, должно быть, пошли все прохожего проводить до большака.

Л у к е р ь я. А он уже ушел? (Вздохнула.)

О р и с я. Да, да, наверно… он и просился на минутку… Ну, так все вместе и ушли. (Испуганно.) И ребеночка одного бросили! Ой, господи! (Подбегает.) Уже зашевелился. (Поет колыбельную.) А-а-а! Люли, люли! люли, прилетели гули… (Окончив колыбельную, тихо качает люльку.)

Л у к е р ь я. Жаль мне этого прохожего… Такой несчастный! Видно, что горе скрутило да замучило его, — сгорбленный и больной!

О р и с я. И одет как нищий! В такую вьюгу и стужу еще замерзнет!

Л у к е р ь я. И как его выпустили в глухую, страшную ночь? Ох, людям чужое горе — шутка, а мне так грустно, что не простилась с ним.

О р и с я. Да ты, известно, по каждому страннику, по каждому нищему убиваешься: ты у нас такая!

Л у к е р ь я. Потому как сама на той же тропке стою… а только знаешь, сестрица, этот словно родной мне, словно говорили мы с ним.