Зимняя война 1939-1940 гг
Шрифт:
Однако необходимо отметить, что появилась одна тревожная статья об отношении к пленным. 18 декабря «Нью-Йорк таймс» опубликовала неподтвержденные сообщения о том, что финны содержат русских пленных в больницах и важных правительственных зданиях, чтобы охладить желание Советов бомбить гражданские цели. Эту же статью перепечатала «Тайм». Однако доказательств этому нет.
В любом случае, даже если эти обвинения и имели почву под собой, это не остановило Кремль, который продолжал бомбить без разбора все подряд, а интенсивность налетов только выросла. Был налет на главный лагерь для военнопленных в Каяни — там содержалось большинство пленных из Суомуссалми. По правде, Кремль не волнует, вернутся пленные живыми или нет. Это нашло свое подтверждение после заключения мира, когда пятьсот из пяти тысяч русских пленных были расстреляны на месте после пересечения границы, а большинство остальных пропало без следа.
Финский народ, уже возбужденный результатом первого сражения при Суомуссалми, ничего не знал о битвах на дороге Раатте. Одной разбитой русской дивизии было достаточно.
А тем временем в первую неделю января 1940 года появилось большое количество ободряющих Финляндию новостей. Во-первых, иностранные добровольцы со всех сторон направлялись в Финляндию. 4 января «Нью-Йорк таймс» сообщила, что двести боевых финнофилов отправилась из Будапешта. В тот же день пришло сообщение из Осло, что отправилась первая группа из ста пятидесяти норвежских добровольцев. «Все исключительно хорошо одеты, в новой форме и специальной униформе для зимы», — писалось в газете. [6]
6
Всего в Финляндию прибыло 725 норвежских добровольцев. Однако только 150 из них попали на фронт, и на ограниченный промежуток времени. Они сражались бок о бок со своими шведскими товарищами.
На следующий день вышла гротескная статья (через стокгольмское бюро) о том, что финский патруль на фронте у Салла наткнулся на отряд из ста пятидесяти русских солдат. Финны приготовились к бою, но поняли, что все русские замерзли насмерть.
Днем позже появились новости о том, что в Финляндии появился первый ас — Йорма Сарванто из 24-й эскадрильи, тот самый храбрый пилот, что пел серенады Марте Геллхорн, — сумел сбить шесть бомбардировщиков дальнего действия ДБ-3 за несколько минут.
В Европе появился первый ас, а у Финляндии появился новый герой. Все, казалось, складывалось в пользу Суоми. Затем, два дня спустя, появилась новая сенсация: на дороге Раатте была уничтожена советская 44-я стрелковая дивизия.
Вирджиния Коулс, прибывшая на замерзшую дорогу Раатте несколько недель спустя после сражения, тоже была впечатлена. И бесконечно подавлена.
«Наверное, красота утра повлияла на мое восприятие русского поражения, когда мы его увидели. Восходящее солнце пропитало снежный лед, а деревья, как валентинки из кружева, сияли розовым светом на мили вокруг. Идиллию пейзажа нарушал только сгоревший дом, затем перевернутый грузовик и еще два разбитых грузовика.
Затем мы проехали поворот дороги и увидели весь ужас поля боя. На мили лес вокруг был усеян телами солдат и лошадей, разбитыми танками, полевыми кухнями, артиллерийскими передками, картами, книгами и предметами одежды. Тела замерзли и были тверже стали. Все замерзли в съежившемся положении. Нетрудно представить себе страдания этих солдат на морозе».
Убийство также повлияло и на убийц, как отметил Джоффри Кокс, один из репортеров, посетивших поле боя. Он увидел солдат Сииласвуо, возвращавшихся с поля боя. «Это была сцена, которую я наиболее живо помню со всей финской войны», — написал он.
«Навстречу нам шел поток солдат, которые участвовали в сражении, они шли на отдых, а вместе с нами на фронт шли свежие части. Солдаты шли с фронта на лыжах, пешком, группами по четыре и пять солдат на санях, которые тянули пони. «Молотов», — кричали они, указывая на пони, и хохотали. Другие ехали на грузовиках. Их маскхалаты были грязные, в пятнах. Винтовки были заброшены за спину.
Их лица были лицами мужчин, которые видели ужасные вещи и смотрели в глаза смерти много дней подряд. У многих щеки и лбы были черными от пороха. Почти у всех были темные, неподвижные, усталые глаза. Они были небритые, с задубевшей от мороза кожей. Некоторые выглядели стариками. Другие просто смотрели в одну точку или механически шли на лыжах, с застывшими лицами».
Глава 5
На фронте без перемен
(8–20 января 1940 года)
В героическом бою, который пленил воображение всего мира за какой-то месяц войны, крошечная Финляндия отбивает атаки армий страны в пятьдесят раз больше ее на импровизированной линии обороны, где белый арктический снег стал багровым от русской крови.
На Карельском перешейке война идет в основном в форме подкопов и мелких стычек. Этот участок фронта напоминает Западный фронт больше всего.
«Ничего существенного на фронте». Весь декабрь, когда две армии сошлись в бою на линии Маннергейма и далее на севере, а красный паровой каток постепенно остановился, анонимный автор советских ежедневных военных сводок, как робот, писал те же самые слова:
«Ничего существенного на фронте».
После Толваярви: «Ничего существенного на фронте». После Суммы: «Ничего существенного на фронте». После Суомуссалми: «Ничего существенного на фронте».
Но нельзя сказать, что часто преувеличенные сводки финского Верховного главнокомандования тоже были примером правдивости. Но финские ежедневные сводки имели хотя бы какое-то отношение к реальности (хотя реальность эту подвергали жесткой цензуре).
Но в середине января, когда бои на перешейке прекратились, коммюнике обеих сторон начали напоминать друг друга. Так, 9 января финская армия выпустила самое короткое коммюнике войны:
«Сухопутный театр — помимо деятельности разведгрупп, 8 января прошло тихо на всех фронтах.
Море — действий нет.
Воздух — на воздушном фронте ничего заслуживающего упоминания».
Так начался перерыв между двумя актами войны, известный также как «январское затишье». Если можно сказать, что это было «счастливое время» или «хорошее время» во время финской войны — по крайней мере, с финской точки зрения, — как раз в этот период оно и было. Эхо побед при Суомуссалми и дороге Раатте все еще звучало в ушах нации.
Коллега Коулс, Джоффри Кокс, все еще очарованный Рованиеми, тоже направился на юг, покинув город с неохотой в начале февраля. Он вернулся в Хельсинки как раз перед началом ожидаемого русского наступления.
За несколько дней до отбытия Кокс посетил самое известное и красивое место всего муниципалитета — лыжный трамплин на окраине города. Спортивное сооружение теперь служило постом воздушного наблюдения. У подножия вышки стояла маленькая хибара, где две лотты пили кофе перед началом тяжелой двухчасовой смены на вышке.
Ставший к тому времени закоренелым финнофилом журналист нашел это место самым вдохновляющим во всем в городе, и самым холодным. Но это его не смущало, особенно после того, как он встретил на вершине трамплина симпатичную парочку — молодую лотту из Виипури и такого же молодого, четырнадцатилетнего часового с винтовкой.
«Я забрался на высоту 200 футов (320 метров) по качающейся, скрипящей деревянной лестнице. Наверху ледяной ветер пронизывал насквозь, а сила его была такая, что казалось, что взрослый мужчина тянет вас за рукав. На верхней платформе, откуда начинали разбег лыжники, стояла семнадцатилетняя девушка с покрасневшими от ветра щеками, с красивой прической, убранной под серую ушанку. Она стояла в огромной шубе из козьей шкуры, в одежде Робинзона Крузо.